1. Имена, прозвища и прочее: Луна
2. OOC Ник: dofaminov
3. Раса персонажа: Человек
4. Возраст: 26
5. Вера: Световера
6. Внешний вид: достаточно ухоженный вид, усталый, но твёрдый взгляд, стёртые костяшки на руках, не самая старая, по виду, одежда, на шее серебряный крестик.
7. Характер: сдержанная и собранная, привыкшая держать себя в руках. часто отвечает грубо и прямо, без утайки. ответственна в работе, повернута до безумия на чистоте. очень сильно тревожится, когда не может добиться её самостоятельно.
8. Таланты, сильные стороны: навыки хирурга, сдержанность, упрямство.
9. Слабости, проблемы, уязвимости: страх "грязи", тревожность, упрямство.
10. Привычки: тщательная подготовка к операциям, доскональная уборка помещений, выкладка инструментария в определенном порядке.
11. Мечты, желания, цели: встать на ноги после побега.
12. Языки, которые знает персонаж: хобсбургский, амани
Биография
Главая первая:
Луна родилась в Хобсбурге, в городе Столъд. Государство это было торговым союзом, и это чувствовалось во всём: в запахе смолы на пристанях, в криках грузчиков, в толпах иноземцев на рынках, в вечной спешке караванов и гербах местных купцов.
В Хобсбурге можно было встретить кого угодно. Всякие существа бродили по улицам. Люди, разных рас и национальностей, морфиты и звереси. Для Луны это многообразие с детства было не чудом, а обычным шумом улицы.
Её семья не принадлежала к богатым гильдейским домам. Отец служил на одной из древесных контор. Работал много, говорил мало. Всю жизнь мечтал, чтобы дочь когда-нибудь поднялась выше простой конторской лавки.
Мать Луны была помощницей при лечебном доме. Не жрицей и не полноценной лекаркой, а женщиной, которая знала, как промыть рану, сменить повязку, удержать больного во время горячки.
Детство её прошло между двумя мирами. Строгий, просторный, светлый и прибыльный - отцовский, и, совершенно иной, - пропитанный запахами спирта, крови и гниющих ран, - мир её матери.
Луна рано поняла, что город может быть красивым только на расстоянии. С главной площади Столъд казался богатым и живым, но стоило свернуть к складам, и под ногами начиналась другая правда: грязь, смешанная с опилками, канавы с помоями, крысы, бараки и блуждающие болезни.
Мать часто брала дочь с собой в лекарню. Сначала - потому что не с кем было оставить, потом - потому что Луна не плакала при виде крови.
Девочка могла побледнеть, могла замолчать, могла часами не есть после особенно тяжёлого дня, но никогда не убегала с рабочего места. Стояла рядом и смотрела, как матушка её держит ткань, как промывает рану, как проверяет жар ладонью, как обрезает край повязки чистым ножом.
Когда Луна сама тянулась к инструментам, мать пресекала её попытки хлёстким ударом по рукам. Она была ярым приверженцем чистоты, которой так недоставало в окружающем мире. Луна, будучи маленькой, не понимала всей важности этих жестов и слов, но запоминала тон матери. Тот особый, сухой тон, c каким взрослые говорят о вещах, которые не обсуждают.
В лечебном доме существовали правила. Не такие строгие, как у учёных врачей в дорогих кварталах, но всё же правила. Ножи обдавали кипятком, иглы держали отдельно, грязные повязки сжигали или хотя бы вываривали в котле. Перед тяжёлыми перевязками матушка Луны заставляла помощниц мыть руки горячей водой с уксусом, за что те часто ворчали.
«Толку-то?» - твердили они.
«Да что-бы мы сами смерть не разносили.» - каждый раз кратко отвечала она.
Однажды Луна поняла, что значили эти слова, впервые увидев, как грязь убивает быстрее ножа.
В тот день в лечебный дом принесли плотника с верфи. Он сорвался с настила, и длинная щепа вошла ему в бедро почти на ладонь. Рана была страшная, но не смертельная. По крайней мере, так сказал старший лекарь. Он вытащил щепу, промыл рану вином, велел зашить и наложить повязку.
Луна стояла у двери и смотрела. Плотник ругался, плевался, обещал всем богам соблюдать святые обеты, если ногу оставят при нём. Мать девочки держала его бедро, другая помощница подавала нити, лекарь работал быстро и уверенно.
Операция закончилась хорошо. Через два дня плотник смеялся и требовал пива. На четвёртый день ему стало хуже.
Сначала поднялся жар. Потом кожа вокруг раны покраснела и натянулась. Потом появилась припухлость, а из-под швов начал сочиться густой, дурно пахнущий гной. Лекарь вскрыл рану снова, выдавил гниль, промыл, велел молиться и менять повязки чаще. После увиденного - Луна запомнила этот запах на всю жизнь.
Не запах крови. Кровь пахла железом и теплом. Не запах пота, не запах вина, не запах лекарственных трав. Это был иной запах - сладковатый, тяжёлый, липкий, будто сама плоть решила стать болотом.
Плотник умер на седьмой день.
После его смерти в лечебном доме долго спорили. Кто-то говорил, что щепа была проклятой, кто-то - что плотник пил слишком много и тело его было дурного состава, кто-то винил воздух у верфей, полный смолы, сырости и испарений от сточных канав.
Луна же заметила другое.
Она видела, как один из ассистентов хирурга во время первой перевязки уронил чистую иглу на пол, быстро поднял её, оглянулся и подал обратно, решив, что никто не заметил. Видела, как после игла вошла в живую плоть.
Тогда она ничего не сказала. Она была ребёнком. Но после похорон плотника всё же спросила мать:
- Если игла упала на пол, её можно снова использовать?
- Кто-то сделал так? Ты видела?
И Луна покивала.
В тот вечер мать девочки долго мыла руки. Дольше обычного. Не потому что они были грязными, а потому что ей нужно было чем-то занять пальцы. Потом она разыскала того ассистента, и в лечебном доме случился скандал. Лекарь кричал, что в смерти плотника виновата дурная рана, а не «детские домыслы», ассистент клялся, что игла лишь коснулась пола на миг.
Но для Луны этого мига оказалось достаточно.
С того дня её мир изменился. Она начала замечать то, чего раньше не видела. Как лекарь вытирает нож о уже испачканную тряпку, как больной тянется к ране немытыми пальцами, как помощница поправляет повязку грязными руками, а мухи пируют на открытых язвах. Большинство видело в этом простую небрежность, а мать девочки - приглашение для смерти. Так и Луна, переняв этот её аспект, убедившись на собственном опыте, стала куда серьёзнее относится к стерильности, нежели все остальные в лечебном доме.
Глава вторая:
Страх прогрессировал. Сначала он выглядел почти разумно. Луна чаще мыла руки, напоминала матери про кипяток, сердилась, если кто-то брал чистые бинты грязными пальцами. Несмотря на это, вскоре, осторожность стала превращаться в нечто более непростое.
Луна не могла есть, если видела грязь под ногтями у человека, который резал хлеб, не могла спокойно сидеть за столом, если рядом лежала тряпка, которой до этого вытирали кровь. Если кто-то касался её лица или волос немытыми руками, девочка каменела, а потом долго тёрла кожу влажной тканью. Однажды она до крови стёрла костяшки пальцев уксусом, потому что помогала матери держать больного с гнойными язвами.
Обучение и рост Луны тоже продолжались. В десять лет она помогала матери сортировать бинты, кипятить воду и перебирать травы. В двенадцать - умела промывать неглубокие раны, накладывать простые повязки, распознавать жар, дурной кашель и начало гниения. Она знала, что опилки забиваются в порезы и часто вызывают воспаление, что укусы крыс почти всегда опасны, что у матросов раны гниют иначе, чем у плотников. Теория миазм тоже постепенно проникала в ум молодой девы, по средством наблюдений и рассказов. Луна осознавала, что бедняки умирают чаще не потому, что их тела хуже, а потому что они живут в тесноте, сырости и грязи.
Помимо прочего, её особенно притягивали инструменты. Ножи, иглы, щипцы - всё, что могло войти в тело.
Луна относилась к ним почти благоговейно. Инструмент не имел права быть случайным. Его нельзя было бросать на край стола, класть рядом с грязной чашей или окровавленной тканью. У каждого предмета должно было быть место. У каждого действия свой чёткий порядок. И куда же без санитарных норм?
Однажды хирург заметил интерес девочки к чистоте инструментария, заявив, что та слишком много думает об этом. Ответ не заставил себя долго ждать.
- А вы слишком мало! - дерзко бросила Луна.
За такую дерзость её выгнали из лекарни до конца дня. Мать потом отругала дочь, но не сильно, потому что в глубине души знала и сама поддавалась тем же порядкам.
Однако Хобсбург не был местом, где одних убеждений достаточно. Здесь всё требовало подтверждения. Луна рано усвоила этот урок и тогда начала записывать.
Мать обучала её простейшей грамоте. Сначала девочка писала тайком, на обрывках испорченных конторских листов. Потом аккуратнее. Писала имена больных, вид раны, чем промывали, кто накладывал повязку, была ли ткань кипячёной, сколько дней держался жар, выжил ли человек. Почерк у неё был неровный, но записи с каждым днём становились всё точнее.
К тринадцати годам Луну начали звать, когда нужно было аккуратно промыть рану, подготовить инструменты, удержать порядок в комнате перед малой операцией. Местный хирург, по совместительству, старший лекарь всё ещё считал её странной, но признавал, что после её перевязок раны чаще оставались «спокойными». Он объяснял это прилежанием, удачей или правильными травами.
Навязчивость девочки прогрессировала. Перед работой она мыла руки до покраснения, если касалась чего-то сомнительного - начинала заново, если кто-то нарушал порядок инструментов - срывалась на крик. Чистая ткань, упавшая на пол сразу шла в печь, даже если этой ткани не хватало. За это Луну часто наказывали.
Однажды, когда девушке исполнилось семнадцать, в лечебный дом принесли мальчика с глубокой раной на предплечье. Он порезался о металлическую бочку. Рана была грязная, края неровные, в глубине виднелись тёмные частицы земли и ржавчины. Местный хирург отсутствовал, вместе с ассистентом был занят другой операцией. Вокруг мальчика бегали растерянные помощницы.
В тот день Луна сама велела кипятить воду, сама начала управлять процессом. Первое время женщины были против, но отсутствие хоть кого-то умелого или такого же бесстрашного, кто мог взять на себя ответственность за жизнь мальца, сыграло свою роль.
Девушка работала медленно, долго и страшно сосредоточенно. Промывала рану снова и снова, пока вода не переставала мутнеть. Вытаскивала мелкие частицы грязи щипцами, которые перед этим держала в кипятке. По окончанию процесса, она обрезала размозжённый край кожи, стянула рану швами, наложила чистую повязку и запретила мальчику трогать её руками.
Пациент, чудом, выжил.
Хирург, вернувшись, долго бухтел и осматривал послеоперационную рану. Он мало чего сказал в тот вечер, но с тех пор девушку стал подпускать всё ближе и ближе, лично обучая мастерству хирургии. Тому, что знал сам.
Глава третья:
После случая с мальчиком имя Луны впервые вышло за стены лечебного дома. Не громко и не торжественно. Оно поползло осторожным слухом среди трудяг: плотников, грузчиков, кожевников, портовых рабочих, учеников ремесленных мастерских.
«Есть девчонка у Световерского лечебного дома. Моет руки, как безумная, но раны после неё не чернеют». - для Хобсбурга этого было достаточно, чтобы на неё обратили внимание.
В один из дней, Луна была приглашена домой к местному хирургу. Его звали Кларк. Он был человеком строгим, сухим и не слишком добрым, но вовсе не глупым. Хирург мог смеяться над «чрезмерной чистотой» Луны, мог ворчать, когда та выбрасывала на кипячение ткань, которую ещё можно было использовать, но он не был слепцом.
Он видел, что там, где работала Луна, раны гнили реже. Это его и увлекло.
Кларк долго разговаривал с девушкой, обсуждал её странность, то, чего она хочет от жизни. Луна показывала ему свои записи, доказывала правоту. Старик много бухтел и курил. Открыто не признавал девчёнку, но в глубине души подмечал её способности. После той беседы он взялся полноценно обучать её хирургическом ремеслу.
Кларк не был выдающимся учёным и не считал себя человеком новой медицины. Он принадлежал к старой школе: верил в гуморы, прислушивался к рассуждениям о миазмах, уважал молитву Свету, но, в самую первую очередь, доверял глазам и пальцам. Он говорил, что теория нужна врачу так же, как карта страннику.
Луна училась читать медицинские записи, а не только свои кривые заметки. Она зубрила названия костей, сухожилий, крупных сосудов, училась различать жар от избытка крови и вялость от избытка флегмы, слушала объяснения о жёлтой и чёрной желчи, о влажном и сухом, горячем и холодном. Кларк раз за разом заставлял её повторять теорию миазм и признаки дурного воздуха.
Особенно внимательно она слушала всё, что касалось миазмов.
Для многих учеников это было одной из теорий - такой же, как рассуждения о темпераментах или влиянии времени года. Для Луны же миазмы стали языком, которым взрослые наконец пытались описать её собственный страх. Болезнь могла висеть в воздухе, жить в грязном белье, Могла подниматься из канавы, цепляться к рукам, оседать на инструменте и входить через рану.
Она не знала, видима ли эта смерть глазу, но боялась её как огня. Была свята уверена: она существует.
Обучение её было тяжёлым и неровным. Кларк не щадил ученицу только потому, что она была женщиной или дочерью его старой помощницы. Напротив, он требовал от неё больше, чем от мальчиков.
Сначала Луну держали при малых работах. Она промывала раны, удаляла занозы, перевязывала ожоги, помогала накладывать бинты, держала лампу во время операций. Кларк заставлял её смотреть на всё: как вскрывают нарыв, как вправляют вывих, как зашивают рассечённую щёку, как останавливают кровь давлением и жгутом.
«Смотри, откуда кровь идёт. Это важно.» - говорил он.
И Луна смотрела.
Крови девушка, как и подобает хирургу, не боялась, - с детства пачкала в ней руки. Боялась другого. Когда пациент приходил с недельной раной, заклеенной грязной тряпкой.
В такие моменты Луна становилась резкой и беспринципной, несмотря на свой возраст и явно уязвимое положение. Так или иначе, когда пациенты попадались буйные и дело заходило слишком далеко - вмешивался Кларк. Проблемы решались сами собой. Девушка продолжала учиться.
В девятнадцать Луна впервые участвовала при ампутации. На столе оказался матрос с раздробленной стопой. Кость была разбита, мясо разорвано, рана полна щепок и грязи. Пилил Кларк, - девушка оттачивала знание порядка, подавая инструменты, действуя наперёд, до непосредственного приказа. Операция была срочной, но то не помешало Луне вновь погнаться за стерильностью. Возможно это и помогло матросу впоследствии остаться в живых.
К двадцати годам Луна стала не просто полезной помощницей, а настоящей ученицей хирурга. Она знала, как вскрыть нарыв так, чтобы дать гною выход и не повредить лишнего, умела зашивать раны ровно, не стягивая кожу до белых краёв, могла вправить вывих плеча, наложить шину на перелом, остановить кровотечение, обработать ожог, удалить осколок стекла или металла. Она научилась различать плоть, живую и мёртвую.
Всё это она делала с пугающей сосредоточенностью и самоотдачей.
Перед любой работой - собственный ритуал. Сначала вода, потом уксус или спирт. Затем кипячение инструмента, чистая ткань, осмотр стола и рук помощника. Если ассистент касался лица, волос, двери, кошелька или чужой одежды - Луна заставляла его мыть руки заново.
Это раздражало, но не прекращалось.
Одержимость чистотой не всегда играла девушке на руку. Однажды к ним принесли грузчика с рассечённой артерией на предплечье. Кровь била сильно. Луна машинально потянулась к тазу, чтобы сполоснуть руки, но Кларк резко схватил её за запястье. Заставил первостепенно зажать сосуд и остановить кровь. Луна послушалась, а пациент, в итоге, выжил. Остаток дня проходила бледной и молчаливой.
После всего процесса Кларк объяснял ей, что не всегда бывает время на её бредни. Луна отказывалась верить. Заразы она боялась, как огня. Девушка научилась действовать быстрее, когда один пациент всё же слёг из-за промедлений, но после таких операций её навязчивость возвращалась сильнее. Она могла всю ночь кипятить инструменты, перемывать столы, менять повязки, пока мать силой не уводила её домой.
Когда Луне стукнуло двадцать два, Кларк отправил её на экзамен при хирургической артели Столъда. Это не была высокая медицинская коллегия, какие существовали в столицах и при богатых дворах. Хобсбургские хирургические артели были практичнее: им нужны были люди, способные резать, зашивать, вправлять и не убивать пациентов чаще необходимого. Экзамен принимали трое мастеров: один старый военный хирург, один гильдейский лекарь и один представитель Световерского лечебного дома.
Луну проверяли долго. Военный хирург часто сетовал на её медлительность. Тем не менее, по окончанию экзамена, ей выдали ограниченное разрешение на хирургическую практику под наблюдением мастера. Не полноценное признание, не право держать собственный кабинет, но шаг, который для дочери помощницы лечебного дома был почти невероятным.
Родители гордились. Отец в особенности. Старость подступала всё ближе.
Глава четвертая:
Следующие годы сделали из Луны хирурга.
Не сразу. Хирургами становились не от похвалы и не от бумаги с печатью. Ими становились через усталость, бессонные ночи, чужие крики, неудачные швы, умерших пациентов и тех, кто вопреки всему вставал с койки живым.
С двадцати двух до двадцати четырех лет Луна работала почти без перерывов. Постепенно Кларк доверял ей самостоятельные операции. Сначала малые, потом всё более тяжелые. Она удаляла раздробленные пальцы, вскрывала глубокие нарывы, чистила раны от древесной трухи и металлической стружки, зашивала лица после ножевых драк, при надобности ампутировала конечности.
Девушка постоянно говорила прямо, не скрывая и не подготавливая окружение пациента. Людям это не нравилось. Её стерильность, к тому времени, приобрела статус известной особенности. Кто-то считал её благословением, кто-то - болезнью. Подобные устои новые помощники шутливо называли «лунными правилами».
Несмотря на смех, с ними приходили и результаты. У пациентов реже расходились швы, реже чернели края ран, реже поднималась та страшная лихорадка, которая уносила людей уже после удачной операции. Смерти всё равно случались, но разница становилась заметной.
Со временем Луна адаптировалась к этому, как и любой другой хирург. Она не чтила павших, не извинялась за возможный «прокол». Просто продолжала трудиться, делая своё дело.
Со временем даже Кларк стал перенимать привычки своей ученицы. Тихо и стыдливо. Не хотел говорить об этом вслух, но дольше обычного кипятил инструменты и полоскал руки перед операцией.
...
В двадцать пять лет Луна получила полное право на ведение хирургической практики при артели Столъда. Экзамен был тяжелее первого. Её допрашивали не только о технике, но и о случаях из опыта. Спрашивали, когда нужно резать, а когда не вмешиваться, как отличить лихорадку от потери крови, почему рана может загноиться или разойтись, даже если шов наложен верно.
По окончанию экзамена, ей выдали печать младшего хирурга.
Отец плакал от счастья. Мать, на удивление, держала себя в руках.
Через время Луна открыла небольшой кабинет при лечебном доме, но вскоре её начали приглашать и в частные дома. Сначала к ремесленникам, потом к небогатым купцам, затем к людям куда выше. О происхождении человека забывали, если он приносил пользу. Особенно в тех случаях, если речь шла о сохранении жизни.
Глава пятая:
Однако богатые дома раздражали Луну сильнее бедных.
Бедность была грязной потому, что не имела выбора, а богатство потому, что считало себя выше правил. В особняках она видела дорогие ковры под ногами больного, занавеси, собирающие пыль, слуг, перебегающих через комнату с серебряными подносами. Что самое проблемное - родственников, которые лезли к ране, потому что «имеют право знать». Луна выгоняла их всех.
Такая манера наживала ей врагов, но пока пациенты выживали, враги были вынуждены платить.
Спустя годы Луна стала известна как хирург с твёрдой рукой и невыносимым характером. Её звали к сложным травмам, особенно связанным с портом и лесными складами. Она работала много, ела мало, спала плохо. Руки её почти всегда были красными от воды и уксуса, а на костяшках начинали проступать трещины, которые девушка заклеивала тонкими полосками ткани, чтобы не дать себе стать источником заражения.
Кларк со временем умер. Сердце. Отец тоже слёг. Очень быстро у Луны не осталось никого, кто мог бы её защитить. Девушку уважали, но не любили. Слишком много она говорила о небрежности, слишком часто её записи показывали неприятные закономерности, слишком уверенно она утверждала, что в лечебных домах люди умирают не только от ран, но и от рук тех, кто их лечит.
Достаточно быстро после данного инцидента популярность девушки стала сходить на нет. Причиной был её характер. Вернее то, что подтолкнуло её вновь его обнажить.
При больницах и хирургических артелях использовали огромное количество ткани: бинты, простыни, салфетки, перевязочные полосы. Чистая ткань стоила дорого. Особенно в годы, когда торговые пути штормило, а поставщики поднимали цены.
Однажды Луна заметила, что новые партии «стерильной» гильдейской ткани пахнут неправильно. Не сильно, но она почувствовала. Слабый запах старого пота, щёлока, сырости и чего-то ещё. Это смутило девушку. Она осмотрела ткань при свете. На некоторых полосах были едва заметные желтоватые тени, словно их стирали после использования. Луна проверила записи поставок, а потом и записи смертей тоже. Несколько пациентов после простых операций получали жар и воспаление. В разных домах, у разных хирургов, но с одной и той же партией перевязочного материала.
Луна принялась разбираться. И во время своих разбирательств она явно сказала лишнего. Обвинила всех, кто был повязан в этой истории в прискорбной и невозможной жадности.
Луну предупредили. Сначала мягко, потом жёстче.
Ей посоветовали не писать лишнего в журналах. Не смущать пациентов. Не бросать тень на уважаемых поставщиков. Не путать личные странности с общественной пользой. Девушка не послушалась.
Вместо этого Луна начала помечать каждую повязку из подозрительной партии и отдельно вести наблюдения. Собрав список, она вновь взялась за разбирательства.
И вновь это не дало плодов. Мало кому было дело до использованных повязок. День за днём Луна продолжала бороться, продолжала капать на мозги людям, которые явно этого не желали. Несмотря на пользу, в один день проблемы на чаше перевесили всю выгоду.
Всё покатилось быстро и легко.
Луну отстранили от практики до разбирательства. Её кабинет опечатали, журналы забрали. Пациентам сообщили, что чистоплотный хирург находится под проверкой из-за «неуравновешенного поведения».
В один из дней в город привезли сына одного из влиятельных членов торговой гильдии. Молодой человек упал во время осмотра строящейся пристани; в живот вошёл обломок металлического крепления. Рана была тяжёлой. Вызвали лучших хирургов. Луну, официально отстранённую, не звали.
Несмотря на это, ночью к ней пришёл слуга. Семья умоляла девушку, так как остальные говорили прямо, что пациент не выживет.
Луна не должна была соглашаться. Она уже была под следствием. Любое вмешательство могло стать концом. Но человек умирал, а умирающее тело обычно не волнуют подобного рода разбирательства.
Операцию проводили в богатом доме. Рана была страшной. Луна понимала это сразу. Слишком глубокая, слишком грязная, слишком поздно обработанная. Она работала долго, почти без слов. Остановила кровотечение, удалила обломки, промыла, закрыла то, что могла закрыть. Юноша пережил ночь, а на четвертые сутки скончался.
Виновник был очевиден. Луне не осталось ничего, кроме как бежать.
Глава шестая:
Мать настаивала на побеге. Она сама нашла для дочери судно, что шло в Предел. Команде нужен был корабельный лекарь.
Ночью матушка принесла старый кожаный саквояж Кларка. После его смерти он остался у Луны: набор инструментов, часть из которых были старыми, но хорошими.
Девушка бежала, не дожидаясь рассвета. Корабль стоял в порту. Капитан взял хирурга без проблем. Единственное, и здесь девушка умудрилась поставить свои условия. Луна требовала кипяток, чистую ткань, отдельное место в трюме и чтобы к ней с грязными руками не лезли. В ответ смеялись долго, пока не поняли, что это не шутка была вовсе. Немного поразмыслив, капитан всё же дал добро. Корабль двинулся в путь.
Путь через океан был трудным, корабль - тесным, влажным и полным людей. Моряки ели там же, где чинили снасти, дети болели в углах трюма, переселенцы хранили грязную одежду рядом с запасами еды, а вода в бочках быстро приобретала затхлый привкус. Крысы, кажется, были наглее матросов.
На третий день Луна устроила скандал из-за того, что один из матросов сел на её ящик с инструментами.
На пятый - заставила выделить ей отдельный стол, который сама выскоблила ножом и вымыла уксусом.
На восьмой - выбросила за борт мешок тряпья, которым переселенцы собирались перевязывать рану ребёнку.
Капитан терпел, пришлось. На двенадцатый день один из моряков сорвался с реи и сломал ногу, а Луна вправила кость, наложила шину и не дала начаться гниению. На девятнадцатый день она вскрыла нарыв у повара, из-за которого тот уже бредил. На двадцать шестой - зашила матросу щёку после драки так ровно, что тот потом хвастался шрамом.
Постепенно на корабле начали соблюдать её правила. Не из уважения, а из страха и пользы. У её стола не плевали, её инструменты не трогали, воду кипятили без лишних вопросов.
Тем не менее, путешествие это девушке не нравилось. Океан не радовал её, она почти не спала. Ночами пялила в мрачные воды и вела заметки о больных на корабле.
День рождения встретила на судне, а спустя пару дней после её личного праздника на горизонте показался Предел. Новый мир, полный неизвестной заразы и грязи, которую, рано или поздно, придётся искоренять.
Последнее редактирование:
