1. Имена, прозвища и прочее: Элора
2. OOC Ник (посмотреть в личном кабинете): PozityDog2
3. Раса персонажа: Морфит
4. Возраст: 120 лет
5. Внешний вид (здесь можно прикрепить арт):
6. Характер (из чего он следует, прошлое персонажа):
Элора сдержанна, внимательна и рассудочна. Она редко говорит лишнее и предпочитает наблюдать, прежде чем действовать. Это следствие раннего изгнания и смерти пациента, которую ей не простили: она научилась не оправдываться эмоциями, а отвечать делом. Потери и постоянные переезды сделали её осторожной и недоверчивой к толпе, но не жестокой по природе. Её жесткость - инструмент, выработанный необходимостью: она знает, что промедление и мягкость в критический момент стоят жизни. При этом в ней сохранилось упрямство - если она уверена, что может спасти, будет бороться до конца, даже если это вызывает конфликт. Внутренне она всё ещё ищет не правоту, а понимание причин.
7. Таланты, сильные стороны:
- Познания в анатомии и хирургии, умение проводить сложные вмешательства в полевых условиях.
- Спокойствие при виде крови и тяжёлых ран, не теряет ясности мышления под давлением.
- Быстрое обучение: впитывает знания через наблюдение и практику.
- Дисциплина и выносливость, как физическая, так и эмоциональная.
- Владение мечом на уровне, достаточном для самозащиты; хорошая реакция и чувство дистанции благодаря тренировкам с Талией.
- Умение работать с разными народами без явной предвзятости.
8. Слабости, проблемы, уязвимости:
- Склонность брать на себя чрезмерную ответственность за исход лечения. Смерть пациента оставляет глубокий след.
- Трудно просит о помощи; предпочитает справляться сама.
- Эмоции подавляет, а не проживает - что может приводить к внутреннему напряжению.
- Недоверчивость мешает быстро выстраивать союзы.
- В бою уступает профессиональным воинам - её сила в точности, а не в грубой мощи.
9. Привычки:
- Перед операцией всегда проверяет инструменты лично, даже если уже делала это ранее.
- Носит при себе нож и небольшой набор для перевязки.
- В моменты напряжения становится особенно молчаливой.
- Привыкла спать чутко, просыпается от малейшего шума.
- Во время размышлений касается старого кожаного шнура или рукояти ножа.
- После тяжёлых операций моет руки дольше, чем требуется.
10. Мечты, желания, цели:
- Найти место, где знания ценятся выше происхождения.
- Создать или присоединиться к месту, где можно лечить без страха преследования.
- Обеспечить себе и Талии стабильность, а не очередное бегство.
- В глубине души - доказать, что её изгнание было ошибкой, и что нож в её руках приносит жизнь, а не гибель.
2. OOC Ник (посмотреть в личном кабинете): PozityDog2
3. Раса персонажа: Морфит
4. Возраст: 120 лет
5. Внешний вид (здесь можно прикрепить арт):
6. Характер (из чего он следует, прошлое персонажа):
Элора сдержанна, внимательна и рассудочна. Она редко говорит лишнее и предпочитает наблюдать, прежде чем действовать. Это следствие раннего изгнания и смерти пациента, которую ей не простили: она научилась не оправдываться эмоциями, а отвечать делом. Потери и постоянные переезды сделали её осторожной и недоверчивой к толпе, но не жестокой по природе. Её жесткость - инструмент, выработанный необходимостью: она знает, что промедление и мягкость в критический момент стоят жизни. При этом в ней сохранилось упрямство - если она уверена, что может спасти, будет бороться до конца, даже если это вызывает конфликт. Внутренне она всё ещё ищет не правоту, а понимание причин.
7. Таланты, сильные стороны:
- Познания в анатомии и хирургии, умение проводить сложные вмешательства в полевых условиях.
- Спокойствие при виде крови и тяжёлых ран, не теряет ясности мышления под давлением.
- Быстрое обучение: впитывает знания через наблюдение и практику.
- Дисциплина и выносливость, как физическая, так и эмоциональная.
- Владение мечом на уровне, достаточном для самозащиты; хорошая реакция и чувство дистанции благодаря тренировкам с Талией.
- Умение работать с разными народами без явной предвзятости.
8. Слабости, проблемы, уязвимости:
- Склонность брать на себя чрезмерную ответственность за исход лечения. Смерть пациента оставляет глубокий след.
- Трудно просит о помощи; предпочитает справляться сама.
- Эмоции подавляет, а не проживает - что может приводить к внутреннему напряжению.
- Недоверчивость мешает быстро выстраивать союзы.
- В бою уступает профессиональным воинам - её сила в точности, а не в грубой мощи.
9. Привычки:
- Перед операцией всегда проверяет инструменты лично, даже если уже делала это ранее.
- Носит при себе нож и небольшой набор для перевязки.
- В моменты напряжения становится особенно молчаливой.
- Привыкла спать чутко, просыпается от малейшего шума.
- Во время размышлений касается старого кожаного шнура или рукояти ножа.
- После тяжёлых операций моет руки дольше, чем требуется.
10. Мечты, желания, цели:
- Найти место, где знания ценятся выше происхождения.
- Создать или присоединиться к месту, где можно лечить без страха преследования.
- Обеспечить себе и Талии стабильность, а не очередное бегство.
- В глубине души - доказать, что её изгнание было ошибкой, и что нож в её руках приносит жизнь, а не гибель.
Глава I - Там, где ветер солёный
Прибрежье морфитских островов редко видели спокойное небо. Даже в ясные дни над скалами тянулся тонкий солёный туман, а ветер, не утихая ни на час, гулял по уступам, шуршал в расщелинах и гнал по воде серую рябь. Камень там был тёмным, почти чёрным, словно обожжённым древним огнём, а дома лепились к склонам так, будто сами выросли из скал.В одном из таких домов, стоящем у самого обрыва, родилась Элора.
В ту ночь море штормило. Волны били о рифы с такой силой, что солёные брызги долетали до окон, затянутых плотной тканью. Повитуха потом сказала, что это добрый знак - ребёнок родился под голос моря, а значит, будет слышать его лучше других.
Её мать, Иара, была травницей. Она не носила храмовых одежд и не служила при алтарях - её знали как женщину, к которой приходят, когда у ребёнка жар, когда рыболов порезал руку о канат или когда старая рана начинает гнить. От её ладоней всегда пахло горечью сушёных трав и дымом очага. Отец, Теймар, ходил между островами на узких судах с низкими бортами, перевозил соль, сушёную рыбу и плотную морфитскую ткань. Он знал каждую бухту, каждый скрытый проход среди рифов и умел читать ветер по одному лишь запаху.
Её мать, Иара, была травницей. Она не носила храмовых одежд и не служила при алтарях - её знали как женщину, к которой приходят, когда у ребёнка жар, когда рыболов порезал руку о канат или когда старая рана начинает гнить. От её ладоней всегда пахло горечью сушёных трав и дымом очага. Отец, Теймар, ходил между островами на узких судах с низкими бортами, перевозил соль, сушёную рыбу и плотную морфитскую ткань. Он знал каждую бухту, каждый скрытый проход среди рифов и умел читать ветер по одному лишь запаху.
Морфиты живут долго, и детство их растягивается на десятилетия, Элора росла без спешки, но и беззаботностно. Она была тихим ребёнком, не плакала по пустякам и не цеплялась за подол матери. Чаще других её можно было увидеть на краю уступа, где она сидела, подтянув колени к груди, и смотрела, как прилив медленно заливает каменные ступени.
Матушка же не стала спорить, лишь сама отвела взгляд куда-то за горизонт. На островах верили, что море помнит больше, чем обитатели этих островов. Оно хранит утонувшие суда, клятвы и чужую кровь. Иногда же оно возвращает на берег обломки - не объясняя, откуда они взялись, лишь намекая о том, что оно все помнит.
Элора рано привыкла к запаху крови.
На островах это не было редкостью - порезы о канаты, разбитые головы, вывихи, сломанные пальцы. Когда приносили раненого, большинство детей старались держаться подальше. Элора задерживалась рядом. Она не суетилась и не мешала, просто смотрела. Как разошлась кожа, как кровь сначала алая, а потом темнеет. Как лицо становится серым, когда существо теряет слишком много. Однажды рыбак рассёк предплечье о крюк, рана была глубокой, края разошлись, под кожей виднелись влажные светлые нити. Женщины зашептались, кто-то отвернулся, Элора же шагнула ближе. Её не тянуло к жестокости, её тянуло к причине. Почему кровь течёт быстрее, если человек шевелит пальцами? Почему у одних раны воспаляются, а у других заживают быстро? Почему одни старики до самой смерти держат нож твёрдо, а у других руки начинают дрожать задолго до седины?
Ответы взрослых часто сводились к привычным словам - судьба, море, воля богов. Этими объяснениями она не была удовлетворена.
Когда утонул её младший брат, она стояла рядом с матерью и смотрела не на лицо, а на грудь - на то, что она больше не поднимается. Кожа была бледной, губы синеватыми.Этот ответ она приняла. Он был простым и а главное - честным.
С возрастом она стала чаще бывать в гавани. Людские корабли приходили всё чаще. Однажды ночью принесли патрульного с раной в боку, лезвие прошло широко, но неглубоко. Крови было достаточно много. Старшие спорили, зашивать или нет, кто-то держал его плечи, кто-то пытался соединить края кожи. Элора же стояла в стороне и следила за руками - за тем, как нить входит в плоть, как кожа стягивается неровно, как огромный и сильный мужчина теряет сознание. К большому счастью, он выжил, а рубец же остался памятником на его кожи. После этого случая она ещё внимательнее стала наблюдать за тем, как лечат и как калечат. Её не устраивала небрежность. Её раздражало, когда взрослые с виду существа, действовали наугад, наверняка не зная, поможет ли это человеку или морфиту. К сорока годам, зрелости по меркам морфитов, Элора выглядела как молодая женщина лет двадцати с небольшим. Высокая, с прямой осанкой, движения бы не размешестыми, спокойными, словно экономными.
С возрастом она стала чаще бывать в гавани. Людские корабли приходили всё чаще. Однажды ночью принесли патрульного с раной в боку, лезвие прошло широко, но неглубоко. Крови было достаточно много. Старшие спорили, зашивать или нет, кто-то держал его плечи, кто-то пытался соединить края кожи. Элора же стояла в стороне и следила за руками - за тем, как нить входит в плоть, как кожа стягивается неровно, как огромный и сильный мужчина теряет сознание. К большому счастью, он выжил, а рубец же остался памятником на его кожи. После этого случая она ещё внимательнее стала наблюдать за тем, как лечат и как калечат. Её не устраивала небрежность. Её раздражало, когда взрослые с виду существа, действовали наугад, наверняка не зная, поможет ли это человеку или морфиту. К сорока годам, зрелости по меркам морфитов, Элора выглядела как молодая женщина лет двадцати с небольшим. Высокая, с прямой осанкой, движения бы не размешестыми, спокойными, словно экономными.
Острова тем временем становились всё более напряжёнными. Отец возвращался усталым, время от времени с разбитыми костяшками и убитым взглядом.
Элора чувствовала это. Воздух стал тяжёлым, словно перед грозой, море оставалось прежним - равнодушным, загадочным и солёным. Но вот окружение, морфиты, семиморфиты и люди - нет.
Она ещё не знала, что однажды покинет острова. Не знала, что её жизнь сведёт её с тем, кто научит её резать точно, а не наугад. Но уже тогда в ней было то, что позже станет основой её ремесла - нежелание принимать объяснение без причины и спокойствие перед видом разрезанной плоти.
Она ещё не знала, что однажды покинет острова. Не знала, что её жизнь сведёт её с тем, кто научит её резать точно, а не наугад. Но уже тогда в ней было то, что позже станет основой её ремесла - нежелание принимать объяснение без причины и спокойствие перед видом разрезанной плоти.
Шторм ещё не пришёл, пока что штиль.
Но ветер уже сменил направление.
Но ветер уже сменил направление.
Раненого внесли ночью, без огней. Его одежда была пропитана кровью, но рана скрывалась под рёбрами, и снаружи она казалась меньше, чем была на самом деле. Юноша дышал часто и неглубоко, губы уже начинали бледнеть. Каждый вдох отзывался коротким стоном.Элора стояла рядом со светильником и видела, как ткань темнеет изнутри.
Юноша вздрогнул, попытался согнуться, и из-под повязки вытекла новая тёплая струя.
Она не ответила сразу. Секунда колебания - и она поняла, что если промолчит, всё закончится здесь.
Отец раненого смотрел на сына, не на неё. Затем коротко кивнул.
Ей дали нож - ну как нож, скорее острое лезвие, каким режут канат. Его обдали огнём, больше для вида, чем по знанию. Элора наклонилась ближе к еще дышавшему юноже. Свет лампы дрожал, прерывно освещая помещение. Она чувствовала запах крови, он был густым, металлическим.
Она разрезала вдоль существующей раны, осторожно расширяя её, стараясь не углубляться вслепую. Кожа разошлась, и под ней показалась тёмная, свернувшаяся кровь. Кто-то тихо выругался за ее спиной, но сама же она искала источник - место, откуда кровь шла сильнее всего. И увидела.
Глубже, в толще раны, при каждом толчке сердца появлялась тёмная пульсация.
Она не стала пытаться зашить её - такого Элора просто не умела. Она действовала проще и грубее, пальцами, несмотря на горячую, в какой-то мере даже обжигающую, кровь, она нащупала источник и прижала его к кости. Юноша закричал, дёрнулся, но двое мужчин удержали его.
Кровь стала идти слабее.
Она разрезала вдоль существующей раны, осторожно расширяя её, стараясь не углубляться вслепую. Кожа разошлась, и под ней показалась тёмная, свернувшаяся кровь. Кто-то тихо выругался за ее спиной, но сама же она искала источник - место, откуда кровь шла сильнее всего. И увидела.
Глубже, в толще раны, при каждом толчке сердца появлялась тёмная пульсация.
Она не стала пытаться зашить её - такого Элора просто не умела. Она действовала проще и грубее, пальцами, несмотря на горячую, в какой-то мере даже обжигающую, кровь, она нащупала источник и прижала его к кости. Юноша закричал, дёрнулся, но двое мужчин удержали его.
Кровь стала идти слабее.
Ей подали толстую льняную нить. Она не пыталась прошить глубоко - она обвела её вокруг того, что нащупала, туго стянула, насколько позволяли пальцы и видимость.
Но кровь почти остановилась. Поверх раны она положила плотную ткань и велела держать крепко.
Но кровь почти остановилась. Поверх раны она положила плотную ткань и велела держать крепко.
Юноша выжил ту ночь.
На следующий день он был слаб, но в сознании.
На третий день рана стала горячей.
На следующий день он был слаб, но в сознании.
На третий день рана стала горячей.
Кожа вокруг покраснела, отёк усилился. Появился тяжёлый, сладковатый запах. Юноша начал бредить, а его состояние становилось с каждым днем все хуже и хуже.
Она снова раскрыла рану - уже не так смело, как в первый раз. Изнутри вытек густой гной. Она очищала, промывала, меняла повязки чаще, чем принято, но островной дом - не хирургическая палата, далеко не хирургическая палата.
Она снова раскрыла рану - уже не так смело, как в первый раз. Изнутри вытек густой гной. Она очищала, промывала, меняла повязки чаще, чем принято, но островной дом - не хирургическая палата, далеко не хирургическая палата.
Инфекция уже пошла глубже, через несколько дней юноша умер.
Совет собрали быстро. В зале было прохладно, факелы чадили, лица старших казались каменными.
Она не опустила взгляд.
Знахарка молчала, её молчание означало больше, чем любые слова. Элору не казнили. Совет не был склонен к поспешной жестокости, но решение вынесли однозначное - ей запрещалось лечить, вмешиваться в раны, предлагать свои методы.
Шёпот по островам разошёлся быстро. Кто-то говорил, что она была смелой, кто-то называл ее безрассудной. Для влиятельного клана она стала причиной позора. Отец погибшего не требовал её смерти прямо, но его давление ощущалось. И Элора понимала: если напряжение усилится, совет уступит.
Мать сказала ей вечером, когда ветер гулял вдоль скал:
Мать сказала ей вечером, когда ветер гулял вдоль скал:
Элора не чувствовала вины за то, что попробовала. Она чувствовала злость - на ограниченность, на страх перед новым, на то, что не хватило знаний сделать лучше. Она не хотела повторять это снова - вслепую. В ту ночь она собрала немного вещей: плащ, немного монет, нож. Сняла с запястья кожаный шнур, сплетённый матерью, и убрала в сумку. Просто ушла к причалу, договорилась с капитаном материкового судна и на рассвете покинула скалы, среди которых выросла. Так Элора покинула Морфитские острова.
Покидать острова оказалось тише, чем она ожидала.
Ранним утром, когда туман ещё держался над водой, а причал был почти пуст, Элора поднялась на материковое судно и не обернулась. Словно понимая, что не будет лишних, "провожающих" глаз. Море было спокойным. Путь занял несколько дней, и всё это время она больше молчала, чем говорила. Моряки косились на неё - морфитов узнавали сразу, по чертам, по уху, по особенной сдержанности. Но она платила честно, не мешалась под ногами и не задавала лишних вопросов.Город встретил её шумом.
Он пах иначе - не солью и водорослями, а навозом, дымом, пивом, потом и сырой древесиной. Улицы были узкими, дома нависали друг над другом, словно давили. Люди двигались быстро, толкались, ругались, торговались. Здесь не было ветра, который уносит слова, а время от времени и мысли прочь. Всё оседало в воздухе - и разговоры, и пыль и разбитые мечты.Она сняла комнату у старухи на окраине портового квартала. Сырость, низкий потолок, тонкая дверь. Первые недели она бралась за любую работу. Перетаскивала мешки, мыла палубы, перебирала сети. Деньги уходили быстро, на еду, на жильё, на одежду. Она не жаловалась и не просила снисхождения. Морфит среди людей - уже повод для лишнего внимания, а этого внимания, ей не очень и хотелось привлекать.
Но почему-то, её тянуло туда, где пахло кровью.
Лавку лекаря она нашла по вывеске - выцветшая доска с грубо вырезанной чашей и ножом. Внутри было темно и прохладно. На полках стояли склянки, в углу - деревянный стол с пятнами, которые не отмываются полностью.За столом сидел мужчина с короткой бородой и тяжёлым взглядом. Он осмотрел её с головы до ног, задержавшись на ушах.
Он усмехнулся.
Она не отвела взгляд.
Он смотрел на неё дольше обычного, перебирая пальцами по столу, а затем махнул рукой.
Так она осталась.
Сначала - на самых простых делах. Кипятила инструменты, меняла повязки, держала пациентов за плечи. Наблюдала внимательно, без суеты. Она видела разницу между тем, что делали на островах, и тем, что делал он. Надрезы - точнее. Движения - увереннее. Решения - жёстче, без компромиссные. Первую ампутацию она увидела через несколько недель. Мужчину привезли с раздробленной стопой. Кость была видна, кожа почернела, запах стоял тяжёлый.
Он не говорил долго, лишь отдалился куда-то в угол комнатушки, а позже, вернулся с жгутом. Им же перетянул бедро. Пила прошла по кости быстро, без колебаний. Мужчина кричал пока были силы, а потом просто осип. Кровь хлынула, но её остановили - прижали, прижгли, воздух же наполнился запахом палёного мяса.
Элора не отвернулась.
Когда всё закончилось, лекарь вытер руки и бросил на неё взгляд.Он кивнул, словно этого было достаточно.
Со временем он стал позволять ей больше, делать первый надрез под его взглядом, чистить рану глубже, не только с поверхности. Ошибки он исправлял резко - если рука дрогнула, ударял по запястью. Если замешкалась - отстранял.
Она принимала это без обиды, ведь одна из ошибок, лишила ее родины, а кого-то - родного сына.
Город, в отличие от островов, не заботился о том, что о тебе думают. Здесь важно было одно - полезен ты или нет. Если пациент выживал, слухи работали на тебя. Если умирал - тебя обвиняли, но всё равно шли, если не было другого.
Однажды вечером, возвращаясь в свою комнату, она услышала за спиной шаги. Трое мужчин, запах алкоголя, более схожий с запахом вина.
Она остановилась.
Один шагнул ближе, рука потянулась к её плечу.
Нож оказался в её руке быстрее, чем мысль. Лезвие коснулось его горла, оставляя характерный, тонкий след.
Тот замер. Она убрала нож первой.
На островах нож был для неё способом бороться со смертью.
Здесь - ещё и способом не стать жертвой.
Она не искала жестокости, но начала понимать, что мягкость в этом городе быстро превращается в слабость.
Хаккмари принял её не как свою, но как полезную.
И она решила, что если уж жить среди людей, то не на их условиях - а на своих.
Здесь - ещё и способом не стать жертвой.
Она не искала жестокости, но начала понимать, что мягкость в этом городе быстро превращается в слабость.
Хаккмари принял её не как свою, но как полезную.
И она решила, что если уж жить среди людей, то не на их условиях - а на своих.
Гельм не дал возможности Элоре лечить людей самостоятельно, тем более проводить хирургию, только под его четким руководством. Первые месяцы она только наблюдала, записывала и отвечала на вопросы. После каждого пациента он заставлял её описывать состояние больного: цвет кожи, влажность, жар - сухой или с потом, тяжесть дыхания, плотность живота. Если она говорила «лихорадка», он требовал уточнить - от избытка жара или от внутреннего застоя. Теория соков изучалась не только по страницам в книжках, а на практике, на живых существах.
Кровопускание она осваивала под строгим контролем. Не просто вскрыть вену, а понять, когда это нужно и сколько можно позволить вытечь. При кашле и отёках её учили сначала согревать тело, а при воспалениях - охлаждать и увлажнять, прежде чем браться за нож. Диету она подбирала сама, объясняя, почему одному нужна сухая и холодная пища, а другому - тёплая и разгоняющая.
Теорию миазм Гельм преподавал через практику, они отправлялись в душные кварталы и сравнивал заживление ран в проветренных и затхлых помещениях. Элора училась защищаться тканью и травами, кипятить воду, менять повязки чаще обычного. Она видела, как гнилой воздух усиливает воспаление, и понимала, что среда лечит или убивает не меньше скальпеля.
Прежде чем доверить ей сложную операцию, Гельм заставлял неделями накладывать швы на тушах.
Ровные, одинаковые, без разрывов ткани.
Он повторял одно правило - сначала оценка состояния, заключение, и только потом лечение.
Ровные, одинаковые, без разрывов ткани.
Он повторял одно правило - сначала оценка состояния, заключение, и только потом лечение.
В тот вечер воздух был тяжёлым, предгрозовым, лес стоял тёмный, влажный, пахнущий гнилью листвы. Элора возвращалась к лагерю по узкой тропе, когда услышала впереди глухие удары и короткие, злые выкрики. Она не ускорила шаг, но и не остановилась, когда крики стихли, а в листве зашуршало удаляющееся движение, Элора свернула с тропы. Морфитка лежала у поваленного ствола, в изодранной одежде. Кожа темнее, чем у островных, черты лица резче, словно выточенные из камня. Дхарши - это было видно сразу. Те, кто жили в глубине скал и подземных городах, кого не любили ни люди, ни порой свои.
На земле под ней темнело пятно крови, а ранение было в области живота, ближе к боку. Нож вошёл глубоко. Ткань рубахи пропиталась почти полностью. Лицо дхарши было бледным, но глаза - открытыми.
На земле под ней темнело пятно крови, а ранение было в области живота, ближе к боку. Нож вошёл глубоко. Ткань рубахи пропиталась почти полностью. Лицо дхарши было бледным, но глаза - открытыми.
Кровь продолжала сочиться. Не артериально - иначе она бы уже умерла, но если нож задел внутренности, времени оставалось немного.
Она действовала быстро, как можно быстрее. Проверила, не выпирают ли кишки, ощупала живот на предмет внутреннего напряжения. Лезвием получить сбоку - опасно, но не смертельно, если повезёт.
Путь до лагеря был тяжёлым, Талия держалась, но дважды ноги подгибались. Элора же почти тащила её на себе, чувствуя, как тепло крови пропитывает ткань. В лагере горел небольшой костёр, Элора не стала звать других. Это было её решение - и её ответственность. Она вскипятила воду, обдала нож огнём, разрезала остатки одежды. Рана выглядела хуже при свете пламени, края неровные, грязь въелась глубоко.
Талия стиснула зубы, но не закричала, когда Элора осторожно расширила края, чтобы убедиться, что внутри не осталось мусора или обломков ткани. Дхарши дышала коротко, но ровно. Элора работала не так, как Талия привыкла видеть у своих. Без грубых рывков, без лишнего разреза. Она очищала тщательно, промывала, использовала обезболивающий настой, который носила с собой.
Она наложила аккуратные швы - один за другим, стягивая ткань без излишнего давления.
Когда всё закончилось, Талия обмякла. Ночь была длинной, Элора же почти не спала. Жар поднялся к утру, но не слишком высоко. Она следила за дыханием, за цветом кожи, за плотностью живота. Дни тянулись медленно, жар спадал и возвращался. Талия иногда бредила, а иногда молчала. Элора меняла повязки, промывала рану, следила, чтобы не началось гниение.
Через неделю Талия уже могла сидеть. Через две - встала.
Сначала они держались друг от друга на расстоянии, разговоры были короткими, сухими, скорее для галочки, чем искренними. Но одиночество быстро стирает лишнюю гордость. Талия рассказала о своём клане, о подземных ходах, о наставнике Вэдрахе, который учил её бою без жалости. О том, как ненависть к дхарши сподвигла отряд головорезов напасть на неё в тот вечер, когда она возвращалась в лагерь. Она чудом смогла скрыться, но далеко уйти не сумела.
Элора же рассказала о своём изгнании, о вскрытой ране и смерти, которую ей не простили.
В их историях было больше сходства, чем различий. Талия не любила быть должницей. Когда рана окончательно зажила, она сказала:
Она наложила аккуратные швы - один за другим, стягивая ткань без излишнего давления.
Когда всё закончилось, Талия обмякла. Ночь была длинной, Элора же почти не спала. Жар поднялся к утру, но не слишком высоко. Она следила за дыханием, за цветом кожи, за плотностью живота. Дни тянулись медленно, жар спадал и возвращался. Талия иногда бредила, а иногда молчала. Элора меняла повязки, промывала рану, следила, чтобы не началось гниение.
Через неделю Талия уже могла сидеть. Через две - встала.
Сначала они держались друг от друга на расстоянии, разговоры были короткими, сухими, скорее для галочки, чем искренними. Но одиночество быстро стирает лишнюю гордость. Талия рассказала о своём клане, о подземных ходах, о наставнике Вэдрахе, который учил её бою без жалости. О том, как ненависть к дхарши сподвигла отряд головорезов напасть на неё в тот вечер, когда она возвращалась в лагерь. Она чудом смогла скрыться, но далеко уйти не сумела.
Элора же рассказала о своём изгнании, о вскрытой ране и смерти, которую ей не простили.
В их историях было больше сходства, чем различий. Талия не любила быть должницей. Когда рана окончательно зажила, она сказала:
С этого дня начались тренировки.
Талия учила так, как её учил Вэдрах - жёстко, без снисхождения. Она не жалела Элору в спаррингах. Если та падала - заставляла вставать. Если пропускала удар - не извинялась.
Элора терпела. Синяки, растяжения, боль в плечах. Но движения становились увереннее. Она училась держать меч, чувствовать дистанцию, не терять равновесие. Взамен Элора пыталась подтянуть Талию в медицине.
Из-за этого они часто спорили. Их подходы к ране различались почти во всём. Иногда решения сходились, чаще - нет. Но ни одна не уходила окончательно. Со временем они привыкли к присутствию друг друга. Тренировки по утрам, работа днем, споры вечером у костра. Талия вернула себе прежнюю резвость и скорость движений. Элора обрела навык защищать себя не только знанием, но и сталью. И когда в лесу стало неспокойно, когда слухи о разбойниках усилились, они уже не были поодиночке.
Две морфитки.
Одна - с мечом.
Другая - с ножом.
Одна - с мечом.
Другая - с ножом.
В Хаккмари они прожили дольше, чем собирались. Десятилетия не были спокойными, но были понятными. Элора работала при мастерской Гельма, позже - почти на равных, принимая решения сама. Талия служила при караванах, затем в охране складов у южных ворот. У них была своя комната, свой распорядок, несколько знакомых. К ним привыкли. Их перестали воспринимать как диковинку.
Потому перемены стали особенно ощутимыми.
Сначала это были разговоры. В трактирах всё чаще говорили о «чистоте города», о «чужой крови», о том, что морфиты вмешиваются в дела людей. Потом - избиение островного у северной стены, стража же не вмешалась. Через неделю появился негласный приказ: всех длинноухих обязали регистрироваться. Проверки участились, дхарши начали искать отдельно - их ненавидели особенно.Несколько морфитов пропали.
Гельм однажды закрыл дверь мастерской и сказал Элоре тихо:В тот же вечер на площади повесили одного из морфитов. Обвинили в связях с заговорщиками, доказательств никто не требовал.
Талия вернулась с площади молча.
Они не стали ждать, собрали немногочисленные пожитки - одежду, инструменты, немного монет. Элора взяла свой набор для швов и ножи. Талия - клинок, привычный к руке. До ближайшего порта было два дня пути, дорога оказалась многолюдной - морфиты уходили семьями, поодиночке, с узлами и детьми. В порту царил хаос, корабли уходили переполненными, цены росли с каждым часом.
Именно там они нашли капитана - мужчину с обветренным лицом и спокойным взглядом.
Корабль был небольшим, но крепким. На палубе уже стояли морфиты - усталые от гонений, от несправедливо-пролитой крови. Отплытие задерживалось: людей становилось больше. Перед самым отходом к причалу ворвалась группа вооружённых мужчин с повязками на руках - символом новой «чистоты».
В суматохе Талия потеряла клинок. Он выскользнул из руки, упал на мокрое дерево причала и исчез под ногами дерущихся. Она рванулась за ним, но удар в бок сбил её с равновесия.
Она схватила её за руку и потянула к трапу. Возвращаться за мечом было поздно, кто-то уже поджигал склад рядом, стрелы вонзались в борт. Они взбежали на палубу почти последними. Корабль оттолкнулся от причала под крики и треск огня.
Талия стояла, тяжело дыша. Рука была пустой.
Все из пожитков осталась в Хаккмари - клинок, одежда, дом, знакомые. Всё, что они нажили за десятилетия, исчезло за несколько минут.
Материк, который однажды принял их, отвернулся.
Корабль уходил в открытое море.
Впереди был Предел.
Корабль уходил в открытое море.
Впереди был Предел.
Последнее редактирование:
