Вы используете устаревший браузер. Этот и другие сайты могут отображаться в нём некорректно. Вам необходимо обновить браузер или попробовать использовать другой.
ঐ Внешний вид: Псовый зверолюд, волчьей наружности, рожден альбиносом, от чего его шерсть как и у какого-то числа звереси белая, это не кровный окрас шерсти. Не высок ростом, около 180 сантиметров в высоту, минимум для псовой звереси. Глаза у того как не странно - голубые. Хилый зверолюд. В последнее время своей жизни ходит грязноватым - из-за не частой гигиены находясь в рабстве.
দ Характер:
[Эмпат] - До боли эмпатичный зверолюд, понимает собеседника или существо очень сильно, понимает переживания, настрой по первым словам или мимике, “читает” собеседников. Иногда перенимает их эмоции на себя интуитивно. Из-за этого он черезчур честен и не может врать. Даже ради спасения. Тело выдает его моментально, уши прижимаются, хвост поджимается, и взгляд уходит куда-то в сторону. Так-же после диалогов с агрессивными людьми, начинает “отходить” от этого, с болью в голове или легким тремором в руках.
[Наблюдательный] - Выработанная черта характера, любит помалкивать и изучать. Может выискивать какие-либо “детали” незримые кем-то. В основном хорошо ориентируется в лесу, имея подобную хорошую черту.
[Преданный] - Преданный зверолюд, если он кому-то говорит о верности - значит он этого никогда не нарушит, очень чувствительно относиться к привязанности.
[Зашуганный] - Моментами боязливый звересь, никогда не пойдет впереди условного отряда на смерть. Иногда боится действовать и перекладывает важное на других оставаясь в конце или стороне. Рабские и воинские моменты выработали в нем зашуганность, постоянно дергается от рук, резких движений, звуков. Из-за этого не любят когда к нему подходят сзади. Иногда может исполнить чужую прихоть, если ему прикажут.
৮ Таланты, сильные стороны:
[Рукоделие] - Имеет талант в мозаичному искусству, сам по себе творческий звересь, умеет делать из камушков и стеклышек - не произведения искусства но красивые мозайки, пока не опытен в этом, но талант имеется.
[Егерь] - С пеленок посвящен в охоту, часто охотился с мужиками в комуне, умеет ориентироваться в лесу, добывать пищу в природе. Научился тихо ходить и быть бдительным. Знает как орудовать арбалетами и луком. Одновременно ему удается это с двойным трудом ввиду его болезни - он охотиться ночью или к вечеру из-за малой светобоязни.
[Вынослив] - Искусство камней и воинская служба выработала в нем выносливость в сумме с его расой. Он не силен, но может долго идти, бегать, работать.
৬. Слабости, проблемы, уязвимости:
[Заика] - Самая главная его уязвимость и слабость. С детства заикается, ему сложно говорить из-за этого, иногда он первым на диалог не идет, чтобы не опозориться. Ему нелегко разговаривать - это уж точно. Так-же его выбешивает когда за него пытаются говорить в эти моменты, акцентируют на это внимание, беситься с этого.
[Хилый] - Псовый очень хилый и худощавый сам по себе, к тому-же в силу возраста не очень физически собран, он не силен, но быстр, или полагается на свои навыки в бою, дальний бой, а не на грубую силу.
১ Привычки:
[Камушки] - Носит с собой камушки и смальту которые использует в работе, для него это системный ритуал, чувствует себя спокойнее перебирая их у себя в лапах.
[Потирание рук] - Потирает свои запястья в диалогах, в местах шрамов от кандалов, где выступает розовая кожа.
ঌ. Мечты, желания, цели:
[Свобода] - Любой не хочет находиться в полноценном рабстве, желает освободиться как и любой раб.
[Искусство] - Желает добиться того чтобы оставить свой след в этом мире путем создания всяческих мозаик, хочет чтобы на его работы смотрели люди. Так-же желает сделать шедевр искусства, запечатлить какой-то важный момент в мозаике.
ঙ Языки, которые знает персонаж: Флодмундский, Дурванельв (Амани).
Дополнительная информация:
Ранг: Художник - Новичок
Основная специализация: Мозаичист
Дополнительные специализации: -
Мастерская: -
Итак, усаживайтесь поудобнее. История, которую я вам расскажу, начинается в месте, где небо редко балует ясностью, а ветер привык завывать не хуже голодной стаи. Где-то далеко, на северных окраинах Трелива, расположилось государство, что величало себя гордым именем - Флодмунд. Жило оно тем, что рубило лес и продавало древесину соседям, пока те еще соглашались платить. Впрочем, называть это образование государством в привычном смысле слова было бы натяжкой. Скорее, лоскутное одеяло, которое ветер междоусобиц раздирал на части. Каждая провинция сама себе хозяин, каждый правитель тянет одеяло на себя, и только общее недоверие к чужакам еще как-то скрепляет эту шаткую постройку. На юге, где густые леса подступали к самым холмам, лежала земля Флодмов. Правили там два брата - одни клялись, что они прямые наследники прежней династии, другие шептались, что они самозванцы, присвоившие чужое имя.
Но, как водится, правда, как всегда, затерялась где-то между слухами и выгодой. Важно другое, земля эта держалась крепко, а лес в ней кормил тех, кто умел с ним договариваться. И вот именно в этой земле, в небольшой коммуне, каких по Флодмунду разбросано великое множество, и появляется на свет тот, о ком пойдет наш рассказ. Линн. Псовый зверолюд. Не в столице, не в крупном городе - в обычной глуши, где новости разносятся медленнее, чем поспевает трава. Коммуна как коммуна - нищая, но гордая, замкнутая, но со своими законами. Не сказать, чтобы дикари, но и высокой культуры от них ждать не приходилось. Семья, в которой он родился, была из тех, что держатся на обочине. Не бедняки, нет - беднякам во Флодмунде выживать сложно, а они как-то держались. Изба подле частокола, лук над очагом, пара охотничьих трофеев - вот и все богатство. Отец, Варгри, промышлял охотой, считался егерем вождества, что давало ему некоторый вес, но не более того. И вот представьте - ждали они наследника. Ждали крепкого, серого, с голосом громким и хваткой цепкой.
А родился... Скажем так: первое, что увидел Варгри, когда повитуха вынесла ему сверток, была белизна. Не та, что бывает у северных сородичей - пепельная, серая, привычная глазу. Нет. Белый, как первый снег. Как кость, выбеленная солнцем. Как... да хоть как призрак, если хотите. Альбинизм. Редкая штука, не всем понятная. И Варгри, надо отдать ему должное, продержался целых два часа, прежде чем задал жене тот самый вопрос. Не нагуляла ли, мол, от чужого? Жена молчала, а время показало что сын свой, кровь его, просто неудобная, не такая, как надо. Рос Линн в любви, но любовь эта была с привкусом разочарования. Мужчине нужен был наследник, продолжатель рода. Во Флодмунде каждый идет по стопам отца - это не обсуждается, это закон выживания. А тут какой наследник? Хилый, белый, да еще и язык заплетается.
Да-да, не спешите. Об этом мы еще поговорим. Впрочем, отец свое дело знал. Уже в раннем детстве Линн начал пропадать с ним в лесах. Там, среди сосен и замшелых валунов, мальчик учился читать следы, замирать неподвижно, дышать так тихо, чтобы даже заяц в двух шагах не услышал. А на десятый день рождения Варгри вручил ему лук. Сделал сам, из драконьей древесины - крепкий, тугой, на вырост. Мальчишка тогда, помнится, скривился, ну что за подарок, когда рука еще дотягивается до тетивы с трудом? Но взял.
И тут, представьте себе, открылась странная вещь. Стрелял он хорошо. То ли предки проснулись в нем, то ли просто глаза острые и руки спокойные, но стрела ложилась точно в цель. Варгри хмуро кивал, и в этом молчаливом одобрении было больше, чем в любых словах. А Линну нравилось. Нравилось замирать в засаде, чувствовать, как время тянется, как каждый вздох становится частью леса. В такие моменты не надо говорить. Лес и так все понимает. Были у него и другие радости, совсем детские. Вы, наверное, и сами такими грешили. Палкой по воде водить, узоры на земле чертить - круги, линии, рожицы. Крапиву срезать той же палкой, например. Бессмысленное занятие, но какое же сладкое! Особенно когда получается срезать так, чтобы стебель упал, не коснувшись пальцев. Маленькая победа, незаметная никому, кроме тебя самого.
Но был у него один изъян, о котором стоит сказать отдельно. Заикался он. Не от страха, не от робкости - просто так сложилось. Звуки застревали в горле, слоги путались, и вместо быстрой речи получался мучительный, тягучий ком, который приходилось выдавливать из себя по кусочкам. Местные мальчишки, надо ли говорить, быстро смекнули, за какую ниточку дернуть. Прозвище придумали мгновенно “Заика”. Кричали вдогонку, передразнивали, вытягивали слова с нарочитой жестокостью. Линн бесился, сжимал кулаки, глаза загорались злостью, но драться лез редко. Зачем? В драке не докажешь, что ты не верблюд. Только нос разобьешь и звания не лишишься. Друзей, сами понимаете, у такого ребенка много не бывает. Тех, кто выделяется, везде не любят. Это аксиома, не требующая доказательств. А он, между прочим, выделялся. Белый, заикающийся, худой, вечно молчаливый. Он был зрителем. Наблюдателем. Смотрел, как другие живут - громко, шумно, не стесняясь ни слов, ни поступков. А сам стоял в стороне и впитывал. Как сухая земля впитывает воду, которая достается ей лишь изредка. И при этом мечтал. Знаете, о чем мечтают такие дети? О большом городе, где можно затеряться. О красивом месте, где полы и стены храмов выложены цветными камнями, складываются в картины, которые будут жить веками, когда сам ты уже истлеешь в сырой земле.
Где можно быть кем-то, а не просто «Заикой из двадцать третьей избы слева». Впрочем, что греха таить - мечты эти казались несбыточными. Так, детская фантазия, которой положено умереть вместе с детством. Знаете, есть такая штука - синдром отложенной жизни. Когда все время кажется, что настоящее начнется завтра. Или через год. Или когда вырастешь. Или когда случится что-то, что перевернет все с ног на голову.
Вот и наш герой жил с этим чувством, когда-нибудь, потом, не сейчас. А пока - охота, лес, тишина, и бесконечное, тягучее ожидание. Детство проходило своим чередом. Линн рос. Отец учил его охоте, мать молчала у очага, а белый волчонок среди серых учился быть незаметным. Учился молчать и слушать. Учился терпеть. И пока что все было именно так. Скучно, серо, однообразно. Жизнь в ожидании жизни. Но вы же понимаете, что так не могло продолжаться вечно? Что рано или поздно любой застоявшийся пруд либо зарастает тиной, либо прорывает плотину. Пока же - оставим нашего героя на пороге его избы. Пусть смотрит на звезды, которые едва различимы сквозь тучи. Пусть перебирает в пальцах гладкие камешки, что собрал где-то у ручья. Пусть не знает еще, что судьба уже занесла руку для первого удара. Впрочем, об этом - в следующей главе.
| ~ Глава ⅠⅠ ~ |
Продолжим. Прошло несколько лет. Нашему герою исполнилось пятнадцать - возраст, когда детство уже не в счет, а юность еще не в полную силу. Знаете, такое время, когда мальчишка уже не мальчишка, но до мужчины ему еще тянуться и тянуться. В коммуне к таким относились с интересом, проверяли, испытывали, смотрели - что за зверь вырос, годится ли во что-нибудь путное. А Линн, если помните, зверем был своеобразным. Белый, худой, голос заикается, а глаза вечно смотрят куда-то в сторону, будто высматривают что-то, чего другие не видят. Отец его, Варгри, к тому времени уже перестал ждать от сына чудес, но и рукой не махнул. Решил по-своему, пусть докажет. Пусть сам себя проверит. И вот однажды вечером, когда солнце уже село за верхушки сосен, а лес наполнился сумерками, отец подозвал Линна к порогу.
- Пойдешь, - сказал.
Не спросил, не предложил - просто поставил перед фактом. Линн молчал. Он уже знал, о чем речь. Охота. Одиночная охота. Та, с которой либо возвращаются с добычей, либо не возвращаются вовсе. В коммуне это называлось испытанием. У каждого мальчишки свой срок, своя ночь, свой лес. И каждый знал - вернуться с пустыми руками позор. Позор на всю семью, на весь род. Лучше уж вообще не возвращаться, чем вернуться ни с чем.
- В лес пойдешь, - повторил Варгри, будто сын не расслышал с первого раза.
- Один. Как мужик, без добычи - можешь не возвращаться.
И добавил, уже тише, словно для себя: - Посмотрим, чего ты стоишь.
Линн сжал пальцы так, что костяшки побелели. Страх - это, знаете, такая штука. Он не выбирает, когда прийти. Он просто приходит, сжимает горло, шепчет: «А вдруг не получится? А вдруг промахнешься? А вдруг вернешься ни с чем и все будут смотреть и молчать, а ты будешь знать, что они думают?» Впрочем, выбора у него не было. И он пошел. Ночь он выбрал правильно - в этом ему помогла сама природа. Луны не было, небо затянуло тучами, и лес превратился в сплошную стену теней. Для обычного охотника такая ночь - помеха. Для Линна - спасение. Белая шерсть, которая днем выдавала его с десятка шагов, в темноте становилась просто серым пятном, неразличимым среди березовых стволов. Он ушел затемно. Взял лук, колчан стрел, нож - больше ничего. Ни еды, ни теплой одежды, ни запасной тетивы. Так положено, либо добудешь себе пропитание в лесу, либо обойдешься. Либо ты хозяин, либо гость. А гостем в этом лесу быть не хотелось. Первые часы он просто шел. Вслушивался, вглядывался, чувствовал, как лес принимает его, обтекает со всех сторон, позволяет пройти. Линн знал эти тропы, знал каждую поляну, каждый ручей. Но сейчас все было иначе. Когда рядом нет отца, когда не на кого оглянуться, лес становится другим. Он не давит, нет - он просто ждет. Смотрит. Оценивает. К утру Линн вышел к старому лосиному следу. Свежий, еще влажный - зверь прошел здесь час назад, не больше. Сердце забилось чаще. Лось - это много мяса. Это уважение. Это победа. Но лось - это еще и риск. Раненый сохатый не прощает ошибок, и от его копыт или рогов не спасает ни ловкость, ни скорость. Линн пошел по следу. Шаг за шагом, замирая на каждом звуке. День прошел в ожидании. Лось уходил все дальше, и к вечеру Линн понял что не догонит. Не сегодня. Тогда он нашел место для ночлега - под корнями старой ели, где ветер не так пробирает до костей. Заснул в полглаза, сжимая в пальцах стрелу. На вторые сутки он наткнулся на выводок кабанов. Шумные, опасные, но - если повезет добычливые.
Линн залег в папоротнике, выбрал цель. Кабанья туша - не лось, но и не заяц. Одной стрелой не возьмешь. Нужно бить наверняка, в глаз, в ухо, туда, где кость тоньше. Он ждал. Считал дыхание, прикидывал расстояние, поправлял прицел. Руки дрожали - от холода, от голода, от того самого страха, который сидел внутри и шептал: «А вдруг промахнешься? А вдруг стрела уйдет в молоко, и они разбегутся, и ты останешься с пустыми руками, и все будут смотреть...» Линн выдохнул. И спустил тетиву. Стрела ушла в темноту. На мгновение показалось, что мимо - но кабан дернулся, взвизгнул и рухнул на бок, забился в папоротнике. Остальные с визгом бросились врассыпную, только секач замер на секунду, повернул голову, скаля клыки. Линн уже наложил вторую стрелу, но старый зверь развернулся и ушел в чащу, не став искать ссоры. Дальше было самое тяжелое. Добить, разделать, вытащить. Шкура, мясо, сало - все это надо было нести на себе. А сил оставалось - только чтобы стоять. Линн работал до тех пор, пока пальцы не перестали слушаться, пока ноги не начали подкашиваться.
Потом взвалил тушу на плечи и пошел обратно. Двое суток в лесу. Без еды, без отдыха. Он вернулся в коммуну на закате третьего дня, грязный, худой, еле волоча ноги. Старики одобрительно кивали. Варгри встретил его у ворот. Стоял, сложив руки на груди, долго молчал.
Потом сказал только одно: - Теперь ты мужик.
А Линн опустил тушу на землю, сел рядом и заплакал. От усталости, от облегчения, от всего сразу. Но никто не осудил. У каждого своя цена за право называться взрослым. После охоты жизнь пошла иначе. Варгри, видимо, решил, что сын все-таки чего-то стоит, и отдал его в обучение к своему старшему брату. Дядя - суровый зверюга, весь в шрамах, с голосом, от которого хотелось вжаться в землю. Он занимался ратным делом, учил молодняк обращаться с оружием, ставил в строй, гонял до седьмого пота. Линн оказался учеником... своеобразным. Лук он освоил быстро - тут сказались годы охоты. Стрелял метко, быстро, почти не задумываясь.
Дядя хмурился, но одобрял: «Стрелок из тебя выйдет, это да».
А вот с остальным было хуже. Меч, копье, секира - все это требовало силы, которой у Линна не было, и смелости, которой тоже не хватало. В спаррингах он всегда оставался позади. Не лез вперед, не рвался в атаку, выбирал позицию, откуда можно было бы поддержать стрелами. Дядя злился, называл трусом, говорил, что с таким норовом в первой же серьезной драке сбежит, хвост поджав. Линн молчал. Он и сам не знал, трусость это или просто чувство самосохранения, которое кричало громче любого приказа. А потом начались походы. Небольшие отряды, короткие вылазки. То грабители объявятся на дороге, то бестия какая из леса выйдет - чужих земель зверье, оголодавшее, злое. Коммуна посылала своих, и Линн шел вместе со всеми. Шел, хотя каждый раз перед выходом его выворачивало наизнанку от страха. Первый бой он запомнил плохо. Напали на обоз - какая-то шайка, грязная, оборванная, с ножами и дубьем. Все смешалось, крики, звон, брань. Линн оказался где-то сбоку, прижался к дереву и стрелял. Стрелял, пока в колчане не кончились стрелы. Потом стоял, смотрел на то, что осталось от нападавших, и не мог пошевелиться. Его трясло. Руки дрожали так, что лук выпал. Кто-то хлопнул по плечу, сказал: «Молодец, парень», - но Линн ничего не слышал. Потом были другие вылазки. Случалось, возвращались с победой. Случалось - отступали, теряя своих. В одном из походов отряд наткнулся на берлогу, где зимовал не то медведь, не то что-то похуже. Тварь выскочила внезапно, смяла двоих, прежде чем кто-то успел вскинуть оружие. Линн стоял в задних рядах и стрелял. Раз, другой, третий. Стрелы входили в шкуру, но зверь не падал. Он ревел, метался, и Линн видел, как один за другим его товарищи оказываются на земле. Он продолжал стрелять, пока тварь не рухнула, утыканная стрелами, как еж иголками.
После боя его опять трясло. Кто-то сказал, что он молодец, что без его стрел не справились бы. Но Линн смотрел на тех, кто не встал, и думал о том, что мог бы сделать больше. Если бы не мешкал. Если бы не держался позади. Если бы... Но он держался. Всегда держался. В каждом бою его место было в задних рядах, среди лучников, подальше от мечей и копий. Может, это была трусость. А может, чутье, которое подсказывало - не лезь, не рискуй, ты нужен здесь, с луком, а не там, где мясо режут мясом. Он так и не понял до конца. Зато понял, сражения - это не то, о чем рассказывают в песнях. Это грязь, кровь, запах пота и страха. Это когда после боя не можешь спать, потому что стоишь закрыть глаза - и видишь лица. Тех, кто не встал. И тех, кого ты сам... Впрочем, об этом он никому не рассказывал. Кому какое дело до переживаний белого заики? В коммуне ценили другое, умеешь стрелять - стреляй. Не лезешь под меч - и ладно. Лишь бы дело делал. А Линн делал. И думал. О том, что охота - это одно. Там ты знаешь зверя, понимаешь его, чувствуешь. А в бою - другое. Там чужие, и они хотят убить тебя, и ты должен убить их раньше, и в этом нет никакой правды, только необходимость. Он стал старше на несколько лет, но так и не привык. Не привык к крови, не привык к смерти, не привык к тому, что люди, с которыми он ел у одного костра, могли не вернуться обратно. Каждый раз, когда отряд выступал, он надеялся, что обойдется. И каждый раз, когда случалась стычка, он проклинал себя за то, что не остался в коммуне, за то, что пошел, за то, что... Впрочем, что толку проклинать?
В коммуне свои законы. Каждый мужчина должен уметь защищать свой дом. Каждый должен быть готов. И Линн был готов. Насколько мог. А по ночам, когда костер догорал и отряд затихал, он доставал из мешочка свои камешки. Перебирал их, гладил шершавые бока, вспоминал, как в детстве рисовал палкой на земле. Как мечтал о больших городах и мозаиках, которые живут дольше людей. Мечты остались при нем. Такими же тихими, как он сам. Знаете, есть в жизни каждого человека, звереся, морфита без разницы, момент, когда он вдруг понимает то, чем он занимается, - не его. Не его драться в первых рядах. Не его убивать за чужую землю. Не его жить по чужим законам. Но что с этим пониманием делать - вопрос, на который нет ответа. По крайней мере, пока. Вот и наш герой задумался об этом не однажды. Но откладывал, как это часто бывает, на потом. На когда-нибудь. На тот день, когда все переменится. А пока он учился стрелять, ходил в походы, возвращался и снова уходил. И каждый раз, покидая коммуну, смотрел на дорогу, ведущую на юг. Туда, где, как говорят, есть города. Где можно начать все сначала. Но дорога эта была закрыта. Или он сам не решался на нее ступить. Впрочем, как говорят старики - вода камень точит. И судьба, которая точит свой камень, рано или поздно доводит дело до конца. Вот только наш герой об этом пока не догадывался. А мы с вами - догадываемся. И потому приготовимся к следующей главе, где все переменится. И на удивление в лучшую сторону, как это обычно не бывает.
| ~ Глава ⅠⅠⅠ ~ |
Итак, дорогие слушатели, мы подошли к той части нашего повествования, где жизнь главного героя делает крутой поворот. Впрочем, такие повороты редко случаются, чаще всего они происходят в самый обычный день, когда ничего не предвещает перемен. Или как в случае с Линном, когда ты возвращаешься домой по знакомой дороге, но почему-то решаешь свернуть не туда, куда ходил сотню раз до этого. Вы когда-нибудь замечали, как это бывает? Идешь привычным путем, ноги сами выносят туда, где тропа протоптана, а потом - раз! и что-то внутри говорит: дай-ка я сегодня по-другому. Не потому что надо. Не потому что кто-то велел. Просто захотелось. Вот и наш герой, возвращаясь в родную коммуну после очередного похода, вдруг остановился на развилке. Левая тропа вела напрямик, через знакомый лес, где каждая сосна была им пересчитана. Правая - петляла, уходила в сторону, туда, где, как говорили старики, находятся старые алтари и кладбища, места, куда простой люд без нужды не ходит. И он свернул направо. Зачем? Сказать трудно. Может, устал от проторенных дорог. Может, захотелось побыть одному, подумать, разобраться в том, что накопилось за время походов. А может, просто ноги сами понесли, не спрашивая разрешения. Лес здесь был другим - старым, замшелым, с высокими кронами, которые почти не пропускали света. Воздух пах сыростью и чем-то еще, неуловимым, как запах старых книг или давно забытых вещей. Линн шел и думал. О том, что видел в походах. О людях, с которыми делил костер и опасность. О том, как одни - лезут вперед, не думая о смерти, а другие пригибаются, ищут укрытие, считают каждый свой шаг. И о том, к кому из них принадлежит он сам.
За пределами жилища наш герой видел других людей. Он невольно сравнивает себя с ними на предмет нравственных ценностей. Конечно, в походах все проще, есть враг, есть свой, есть приказ - выполняй. Но внутри, в тишине между боями, Линн часто задавал себе вопросы, на которые не находил ответов. Правильно ли он делает? Достойно ли? Не трус ли он на самом деле, а не просто осторожный? И что вообще значит «достойно» в мире, где люди режут друг друга за кусок земли или кучу древесины? Мысли эти были тяжелыми, и голова от них шла кругом. Линн не заметил, как тропа сузилась, превратилась в едва различимую нитку, петляющую между корягами и валунами. Он шагал, уставившись себе под ноги, и потому не увидел корня - толстого, узловатого, выпирающего из земли. Нога зацепилась. Мир кувыркнулся. И Линн, не успев даже вскрикнуть, рухнул наземь, да так неуклюже, что любой зритель, окажись он рядом, непременно бы улыбнулся. Лапы растопырены, колчан со стрелами брякнул по спине, лук отлетел в сторону, а сам он покатился по мху, сшибая сухие ветки и поднимая ворох прелой листвы. Так, кубарем, и выкатился на небольшую поляну. Здесь лес расступался, открывая небо. Посреди поляны стоял старый алтарь - грубое каменное сооружение, поросшее мхом, с выщербленными временем краями. Рядом с ним, на деревянной скамье, сидел кто-то, кого Линн раньше никогда не встречал. Старый звересь. Псовый, как и он сам, но какой-то... другой. Шерсть седая, с проседью, морда изрезана глубокими морщинами, как старая карта. Глаза светлые, выцветшие, но острые - такие глаза бывают у тех, кто много видел и мало чему удивляется. А главное - руки у него не было. Старик смотрел на Линна, растянувшегося на земле, и молчал. В его взгляде не было ни насмешки, ни злобы. Только спокойное, выжидательное любопытство. Линн поднялся, отряхнулся, подобрал лук. И только тогда заметил то, чего не разглядел сначала. Алтарь был не просто старым камнем. Он был украшен. Вдоль его основания, по всей длине, тянулась полоса из разноцветных камней. Синие, зеленые, золотистые кусочки складывались в узор - простой, но какой-то правильный, успокаивающий. Это была мозаика. Не та, грубая работа, которую иногда делали в коммунах для надгробий. Настоящая. С подбором цвета, с игрой света, с тем самым ощущением вечности, которое возникает, когда смотришь на что-то, сделанное руками мастера.
Старик, заметив его взгляд, кивнул на алтарь. Сказал, что это его работа. Сделал еще руками, когда они были, а теперь и без рук не бросает. Потому что дело не в руках, мол, а в глазах и в голове. А это у него пока не отняли. Линн смотрел, затаив дыхание. Старик сидел перед небольшим деревянным ящиком, полным каменной крошки, осколков слюды и разноцветных стекляшек. Рядом стояла глиняная плошка с чем-то вязким, пахнущим известью. На коленях у него лежала деревянная дощечка, на которой уже был выложен кусочек узора - крошечный, аккуратный, точный. Единственная рука держала инструмент - маленькую лопаточку. Старик набирал из плошки вязкую массу, наносил на дощечку, потом подхватывал пинцетом, зажатым между ремешками, камешек, примерял, клал, прижимал. Движения были медленными, но уверенными. Каждое выверенное, без лишних усилий. Старик назвался Халлем. Сказал, что четыре десятка лет прошо, как он впервые увидел такое же и застылл, глядя, как камни складываются в узор, как в них свет живет. И понял тогда, не он выбрал это ремесло - оно выбрало его. А потом посмотрел на Линна пристально, сказал, что видел его взгляд. Что такие взгляды он знает как у голодного на хлеб. И что те, у кого в груди не пусто, всегда смотрят именно так. Линн не умел просить красиво. Слова застревали в горле, путались, выдавливались с трудом. Но он выдавил. Сказал, что хочет научиться. Что чувствует, это его. Халль долго молчал. Разглядывал его, белого, худого, заикающегося, стоящего на коленях прямо в лесной земле. Потом сказал, что упрямство в этом деле важнее таланта. Талант - искра, может разгореться, а может и погаснуть. А упрямство - дрова. Пока дрова есть, костер горит. И предложил - год. Один год. Линн будет приходить, когда охота не держит. Будет колоть камни, месить раствор, строгать доски. Будет смотреть, слушать, запоминать. Если через год поймет, что это не его - уйдет, и Халль слова не скажет. Если поймет, что его - останется, и старый мастер передаст ему все, что знает. Линн, не веря своим ушам, рухнул лбом в землю. Старик велел встать, сказал, что он не божество и землю кланяться не просит. Велел идти домой, а завтра с утра к нему, с инструментами и с терпением. Много терпения. Так начался для Линна год, который перевернул его жизнь. Вы, наверное, думаете, что обучение у старого мастера - это что-то возвышенное, полное вдохновенных речей и прекрасных мгновений творчества. Ничего подобного. Халль оказался учителем суровым, сварливым и до невозможности требовательным.
Он не прощал небрежности, не принимал оправданий и мог обругать так, что хотелось провалиться сквозь землю. Но ворчал он больше для порядка, а учил со знанием дела, переданного ему самому от кого-то, кто когда-то тоже сидел у алтаря и учился превращать мертвый камень в живой. Первые недели Линн учился колоть камень. Халль давал ему куски слюды, обломки старой смальты, речную гальку. Показывал, куда бить, под каким углом держать зубило, как рассчитать силу, чтобы камень раскололся ровно, а не рассыпался в пыль. Говорил, что стекло - оно как зверь, силой не возьмешь, надо уговорить, почувствовать, где у него слабина. Линн колол. Пальцы покрывались порезами, ладони - мозолями. Он портил материал, злился, бросал, потом подбирал и начинал заново. И постепенно - камень начал слушаться. Потом были растворы. Халль учил его месить известковую смесь с толченым кирпичом, чтобы мозаика не осыпалась через год. Если кирпича мало - рассыплется в первую же зиму. Если переложить - раствор будет трескаться. Золотая середина, говорил старик. Всё в жизни - золотая середина. Линн месил, переделывал, снова месил, пока руки не запомнили, какой должна быть правильная густота, правильная вязкость, правильный запах извести и древности. А потом настал черед рисунка. Халль говорил, что мозаика начинается не с камня, а с головы. Прежде чем взять камешек, ты должен увидеть весь узор целиком. От первого камня до последнего. И заставил Линна рисовать. Углем на доске, палкой на земле, пальцем на влажном песке. Простые узоры - линии, круги, ромбы. Потом сложнее, волны, спирали, переплетения. Потом - фигуры зверей, птиц, рыб. Рисуй не просто волка, говорил Халль. Рисуй, как он бежит, как смотрит, какую его шкура на солнце отливает. Линн рисовал. Получалось не всегда. А часто не получалось вовсе. Но с каждым разом уголь ложился увереннее, линии становились чище. Совмещать это с охотой было тяжело. Но Линн совмещал. Уходил в лес, добывал пропитание для себя и для Халля - старик от работы не богател, и Линн тайком подкладывал к его порогу куски мяса, которые старый мастер делал вид, что не замечает.
А потом возвращался к алтарю, садился на землю и продолжал учиться. И вот однажды, через много месяцев, Халль сказал, что хватит учиться - пора делать. Протянул деревянную дощечку, покрытую тонким слоем известкового раствора, и велел сделать что-нибудь. Что хочешь. Чтобы он посмотрел. Линн работал долго. Несколько часов, не поднимая головы. Выкладывал что-то, что видел внутри - узор из волн и спиралей, простой, но живой. Камни ложились в раствор, подчиняясь пальцам, складываясь в рисунок, который он носил в себе, сам того не зная. Когда он закончил и поднял голову, солнце уже клонилось к закату. Халль долго смотрел на дощечку. Потом сказал, что криво. И камень вылез, и шов толстый, и цвет не подобрал - зелень глухая получилась, без жизни. Линн опустил голову. Но старик вдруг усмехнулся - впервые за все время, по-настоящему, без насмешки. И сказал, что в остальном неплохо. Для первого раза. Живое. Техника придет, а душа - она или есть, или нет. У Линна, сказал Халль, есть. Велел сохранить эту работу. Через год посмотрит - поймет, как далеко ушел. Тот год был трудным. Халль гонял его, не давал поблажек, заставлял переделывать одно и то же десятки раз. Линн приходил злой, уходил вымотанный, но каждое утро возвращался снова. Он узнал, где и как изготавливают смальту из подручных материалов - плавить стекло в маленькой печи, которую они сложили из камней за алтарем, добавлять окись меди для зелени, окись железа для красного, всякие металлы, кузнец мог превратить в цвет. Так-же можно использовать слюду или камушки - для нейтральных цветов. Узнал, как колоть камень так, чтобы осколки получались нужной формы и размера. Узнал, как наносить раствор, чтобы он держался годами, как подбирать цвета, чтобы они не спорили друг с другом, как выкладывать фон, а потом поверх детали, чтобы они не потерялись. Иногда получалось. Чаще нет. Халль ругался, называл его бездарем, потом показывал, как исправить, и Линн исправлял. И так раз за разом, день за днем. Он узнал, что самое трудное в мозаике не техническая часть. Самое трудное смирение. Смирение перед камнем, который не ложится, как тебе хочется. Перед раствором, который сохнет быстрее, чем ты успеваешь. Перед узором, который в голове выглядит прекрасным, а на доске выходит плоским и мертвым. Халль говорил, что это и есть главный урок, не пытаться сломать материал, а научиться слышать его. Не рисовать то, что хочешь, а понять, что может родиться из того, что у тебя есть. И Линн учился. Учился видеть в куске слюды не просто блестящий осколок, а воду. В красном камне - кровь или закат. В темно-зеленом - лес, в который он уходил на охоту и который знал лучше, чем собственный дом. А по вечерам, когда работа была закончена и Халль уходил в свою землянку, Линн оставался у алтаря. Сидел, смотрел на старую мозаику, которую сделал мастер еще руками. И думал. О том, что нашел наконец то, что искал. То, что было его. Не охота, где он всегда был вторым. Не походы, где он держался позади. А это. Камни, раствор, узоры, которые рождаются из ничего и остаются жить, когда ты уже ушел. В конце года, когда листья начали желтеть, а ночи стали длиннее, Халль подозвал его к себе. Сказал, что пришло время. Все, что знал, передал. Дальше сам. Руками, головой, сердцем.
Он достал откуда-то из-под скамьи небольшой мешочек - кожаный, потертый, перетянутый ремешком. Сказал, что это его первая работа. Когда-то давно. Сделал, думал - шедевр. А сейчас смотрит - криво, косо, детство. Но выбрасывать жалко. Пусть у Линна будет. Как память. Линн взял мешочек. Развязал. На ладонь выпала маленькая круглая мозаика - простая, даже грубая, но в ней чувствовалась рука мастера, пусть еще неопытная, но уже ищущая. Он хотел сказать что-то, поблагодарить, но слова, как всегда, застряли в горле. Халль, поняв это без слов, махнул рукой - иди, мол. И добавил напоследок, что камни не врут. Если ты плохой человек они это покажут. Если хороший тоже. Так что будь осторожен, белый. Твои работы расскажут о тебе больше, чем ты сам когда-нибудь скажешь. Линн стоял, сжимая в пальцах подарок, и чувствовал, как в груди расправляется что-то большое, теплое, живое. Как будто он наконец-то нашел то, что искал всю свою недолгую жизнь. Или - что искало его. А мы с вами на этом, пожалуй, сделаем паузу. Потому что впереди у нашего героя - новые испытания, новые потери и, возможно, новая жизнь. Но об этом в последней главе…
| ~ Глава ⅠⅤ ~ |
Дорогие слушатели, мы подошли к последней главе нашего повествования. По крайней мере, к той ее части, которую можно назвать завершенной. Ибо жизнь, как известно, не заканчивается на последней странице книги - она продолжается там, за переплетом, и что ждет нашего героя впереди, не знает никто. Даже тот, кто рассказывает эту историю. Но обо всем по порядку. Год, проведенный подле Халля, пролетел быстрее, чем опадает листва с осенних деревьев. Он обустроил себе место у ручья, недалеко от дома. Сколотил грубый верстак, натаскал камней, нашел старую глиняную посудину для раствора. Работал по ночам, когда никто не мешал, при свете лучины, в тишине, нарушаемой только шепотом воды и редкими криками ночных птиц. Ему было около семнадцати, возраст, когда молодость уже не в счет, а зрелость еще не наступила. Возраст, когда человек начинает понимать, что жизнь, оказывается, состоит не из одних лишь обязанностей и долга, но еще и из того, что хочется делать просто так, без принуждения, без выгоды. Флодмунд, как вы уже знаете, место суровое. Но и в нем есть место для красоты - странной, непривычной, северной красоты.
Религия Барго, которую исповедовали в этих землях, учила почитать природу, видеть в ней живые силы, делать подношения духам леса и воды. Не так пышно и торжественно, как в соседнем Остфаре, где храмы богаты и священники важны, но искренне. И при храмах, при алтарях, при священных рощах всегда требовались те, кто умеет украшать святые места. Резчики по камню, вышивальщики, художники. И мозаичисты - редкое, почти исчезнувшее ремесло, которое в этих краях знали лишь единицы. Слухи, как известно, распространяются быстрее, чем лесной пожар в засушливый год. В деревне узнали, что белый сын Варгри, тот самый заика, что вечно молчит и смотрит куда-то в сторону, научился у старого Халля делать мозаику. Сначала отнеслись с недоверием - ну что может сделать этот худой, нескладный парень? Но потом кто-то увидел его работу, маленькую дощечку с волнами и спиралями, показал другим, и пошли разговоры. А за разговорами пришли и люди. Священники Барго, те, что служили при главном алтаре вождя, сами явились к Линну. Не с пустыми руками, с предложением. Для храма требовалась мозаика. Небольшая, на одну из стен в предбаннике, где служители готовились к обрядам и где часто собирались старейшины. Нужно было изобразить что-то природное, сакральное, под стать духу Барго. Двух фазанов на ветвях или корнях, например. А внизу - побеги растений, чтобы показать вечное возрождение жизни. Линн, когда ему передали заказ, не поверил своим ушам. Ему, заике, недоучке, сыну бедного егеря - предлагали сделать работу для самого храма! Он молчал долго, слишком долго, так что священники уже начали переглядываться, не ошиблась ли молва. Но потом он кивнул. Один раз, твердо. Три недели. Столько времени заняла работа. Первая неделя ушла на поиски материала. Линн облазил все окрестности, собирая камни нужных оттенков. Белый кварц для фона, красноватый сланец для оперения, темный камень для корней. Слюду он выменял у проезжего торговца на шкурку куницы - ту самую, которую добыл прошлой зимой и берег на черный день. Стекло - битые осколки смальты, которые хранил Халль, старый мастер отдал безвозмездно, сказав только: «Сделай так, чтобы мне не стыдно было».
Линн колол материал долго и тщательно. Каждый камешек нужно было подогнать по форме, по размеру, по толщине. Он сидел над своим верстаком, разбивая слюду на крошечные пластинки. Руки двигались сами, пальцы привычно находили нужный угол удара, нужное нажатие. Это напоминало ему охоту - такое же терпение, такая же сосредоточенность, такое же чувство, когда от одного неверного движения все может пойти прахом. Параллельно он готовил основу. Деревянный щит, выструганный из старой сосны, он покрыл несколькими слоями гидравлической извести, смешанной с толченым кирпичом. Раствор застывал медленно, и Линн каждый день проверял его, трогал пальцами, принюхивался. Нельзя было торопиться, если основа не схватится как надо, вся работа рассыплется через год. На второй неделе он приступил к рисунку. Углем на доске, прямо поверх застывшей извести, набросал эскиз. Два фазана, сидящие на корнях, что тянутся из земли, как пальцы древнего великана.
Внизу - побеги папоротника, молодые, тянущиеся вверх. Фон он задумал песочным, с рыжими и коричневыми прожилками - как земля в лесу после дождя. Потом была выкладка. Самая долгая, самая мучительная, самая сладостная часть работы. Каждый камешек ложился на слой свежего раствора, прижимался, подправлялся. Линн работал от краев к центру, от крупных элементов к мелким. Сначала фон - бежевый, теплый, с вкраплениями охры. Потом корни - темные, извилистые, каждый изгиб он выверял по эскизу. Потом фазаны. Самцы получились яркими. Красные грудки из сланца, зеленые хвосты из кусочков старой смальты, которую подарил Халль, глаза - две крошечные капли черного камня, которые Линн нашел в русле ручья и отшлифовал до блеска. Перья он выкладывал по одному, каждое под своим углом, чтобы свет играл на них по-разному. Когда солнце утром попадало в храм, птицы оживали. Казалось, они вот-вот встрепенутся, расправят крылья и запоют. Третья неделя ушла на шлифовку и правку. Линн прошелся по поверхности пемзой, сглаживая неровности, подчищая лишний раствор. Где-то добавил еще один камешек, где-то, наоборот, заменил тот, что лежал криво. Халль приходил посмотреть, молча стоял за спиной, ворчал что-то себе под нос. Но один раз, когда Линн обернулся, поймал на его морде что-то похожее на улыбку. Когда работа была завершена, Линн не спал всю ночь. Сидел перед мозаикой, смотрел на фазанов, на корни, на побеги.
Внутри было странное чувство - пустота и полнота одновременно. Будто он отдал что-то важное, что копилось в нем годами, и теперь внутри образовалась пустота, которую нужно чем-то заполнять. Но пустота эта была не страшной. Скорее, родной. На следующий день священники приняли работу. Долго рассматривали, перешептывались, показывали пальцами на фазаньи хвосты, на изгиб корней. Потом главный из них, старый звересь с седой шерстью и важным взглядом, сказал, что мозаика достойна храма. Что она будет стоять в предбаннике, где служители готовятся к обрядам, и напоминать им о красоте мира, который они славят. Заплатили Линну не золотом - во Флодмунде золота не водилось. Заплатили мехами, парой крепких арбалетных тетив, мешком пшеничной муки и, что было важнее всего, добрым словом. Старейшины назвали его мастером. Впервые в жизни. После этого о нем заговорили. Негромко, по-деревенски, но заговорили. Люди приходили смотреть на фазанов, уходили, качали головами - мол, и как только этот белый заика такое сделал? Священники обещали еще заказы, когда появятся средства. Халль, встретив его однажды у алтаря, буркнул: «Неплохо. Для начала», и это было высшей похвалой. Наш герой находит упоение в бессмысленном и беспощадном созидании. Слова эти звучат красиво, но смысл их прост он нашел то, ради чего хотел просыпаться по утрам. Не ради охоты, не ради походов, не ради того, чтобы доказывать отцу, что он чего-то стоит. А ради этого. Ради камней, которые складываются в картину. Ради света, который играет на слюдяных перьях. Ради ощущения, что ты создаешь что-то, что переживет тебя. Но мир, дорогие слушатели, не спрашивает, нашел ли ты свое призвание. Мир идет своим чередом, и у него свои планы. Флодмунд, как вы уже знаете, место неспокойное. Провинции воюют друг с другом, династии спорят за власть, а мелкие вождества и коммуны, зажатые между большими игроками, вынуждены выбирать сторону или гибнуть. Земли, где жил Линн, находились рядом с землями под властью лорда Дойла из дома Кодлатов. Династия Флодмов, чьими вассалами они считались, правила издалека, не вмешиваясь в мелкие распри, и лорд Дойл вел свою игру. Его земли были богаты лесом, и соседи поглядывали на них с завистью. Особенно те, кому своих угодий не хватало. Особенно те, кто считал, что им принадлежит по праву больше, чем они имеют. Случилось это в году, когда Линну едва минуло восемнадцать.
Напали внезапно. Отряд длинноухих морфитов, наемников из соседних провинций, поднялся на рассвете, когда деревня еще спала. Первыми загорелись крайние дома. Крики, звон металла, запах дыма - все это Линн уже знал по прежним походам, но тогда он был в отряде, тогда они были готовы, а сейчас... Он выскочил из избы с луком в руке. Вокруг было месиво, свои и чужие перемешались, в темноте трудно было понять, куда стрелять. Но Линн стрелял. Стрелял туда, где видел чужаков, где горели дома соседей, где слышал крики на незнакомом наречии. Руки работали сами, стрела за стрелой уходила в темноту. Он не считал. Он не думал. Он просто делал то, что умел. Но их было слишком много. Численное преимущество оказалось на стороне нападавших. Деревню вырезали почти полностью. Тех, кто сопротивлялся, убивали на месте.
Стариков, женщин, детей - не щадили никого. Линн бился до последнего, пока колчан не опустел, а потом его скрутили и бросили наземь. Почему его не убили? Сказать трудно. Может, потому что он был молод, а молодые рабы стоят дороже мертвых. Может, потому что его белая шерсть показалась кому-то диковинкой, достойной того, чтобы сохранить. Так или иначе, его, вместе с другими пленными, поволокли к телегам. С ним рядом оказался Рикек - друг, с которым он рос, с которым охотился и ходил в походы. Бурый псовый, крупный, сильный, всегда лезущий вперед, туда, где опасно. В тот день Рикек тоже не умер. Его оглушили, связали и бросили рядом с Линном. Так они оба стали трэллами. Рабами. Два года рабства. Два года, которые растянулись в вечность.
Линна и Рикека отправили на болотистые земли Кодлатов, туда, где воняло тиной, где комары тучами вились над водой, где люди работали до кровавых мозолей, а спали на голой земле. Их заставляли таскать бревна, копать канавы, чистить стойла. Работали от рассвета до заката, кормили отбросами, били за любую провинность. На запястья надели кандалы - тяжелые, железные, с грубыми клепками. Кожа под ними стерлась до крови, потом кровь запеклась, превратилась в рубцы, которые останутся навсегда. Линн, когда оставался один, тер их, тер, будто пытался стереть невидимую черту между прошлым и настоящим. Но шрамы не проходили. Они становились частью его, как заикание, как белая шерсть, как привычка перебирать в пальцах камешки, которых больше не было. Рикек держался лучше. Злился, рвался, пару раз даже пытался бежать, но его ловили и били. Линн не пытался. В нем что-то сломалось в тот день, когда горела деревня. Или, может быть, замерло, притаилось, ожидая своего часа. Единственное, что спасало - воспоминания. О фазанах на стене храма. О старом Халле у алтаря. О том чувстве, когда последний камешек ложится на место и ты понимаешь, это твое, это ты сделал, это останется здесь навсегда, даже если тебя уже не будет. Он не знал, сохранилась ли мозаика. Может, ее разрушили вместе с храмом. Может, она все еще там, на стене, и фазаны по-прежнему смотрят на свет. Ему хотелось верить, что так и есть. А потом случилась болезнь. Во Флодмунде ее называли по-разному. Лихорадка, мор, кара Барго за грехи. Она приходила внезапно, косила людей, звересей, морфитов - всех без разбора. Земли Кодлатов тоже не миновала эта чаша. Люди падали на работе, сгорали за несколько дней, и никто не знал, как их спасти. Лорд Дойл, тот самый, что когда-то отдал приказ о нападении на их деревню, теперь смотрел на умирающих слуг и понимал, если так пойдет дальше, от его владений ничего не останется. И он принял решение. Собрал всех, кто еще мог стоять на ногах - своих людей, рабов, женщин, детей - и повел к берегу. Там ждали корабли. Несколько старых, видавших виды посудин, на которых можно было пересечь залив и уйти туда, где болезнь еще не добралась. Куда именно - никто толком не знал. За океан, в земли, которые называли Пределом. Место, откуда, как говорили, редко возвращаются. Линн, закованный в кандалы, вместе с Рикеком поднялся на борт. Он не знал, что ждет их впереди. Не знал, увидит ли когда-нибудь родные леса, храм с фазанами, старого Халля, который, наверное, уже умер или еще сидит у алтаря, колет камень своими культями. Не знал, будет ли когда-нибудь снова держать в руках зубило и мешать раствор. Но он знал одно… он жив. А пока жив есть надежда.
Что ж, дорогие слушатели, на этом наша история заканчивается. Не потому что она завершена - нет, жизнь не завершается на последней странице. А потому что то, что было дальше, принадлежит уже не прошлому, а будущему. А о будущем, как известно, не рассказывают - его проживают. Чему же учит нас эта история? Может быть, тому, что человек способен вынести больше, чем ему кажется. Что даже в самые темные времена, когда все отнято, когда руки в кандалах, а будущее кажется конченным, в человеке остается что-то, чего не отнять. Не отнять ни рабством, ни голодом, ни железом на запястьях. Для Линна этим «чем-то» стало искусство. Способность видеть красоту там, где другие видят только грязь и боль. Способность создавать, даже когда все вокруг только разрушают. Способность помнить о фазанах на стене, когда от прошлого не осталось ничего, кроме шрамов. Может быть, именно это и есть настоящее бессмертие. Не в героических подвигах, не в богатстве и власти, а в том, что ты оставляешь после себя. Камни, сложенные в узор. Картину, которая переживет тебя. Память о том, что ты был, и что ты сделал что-то, чего не было до тебя. Линн еще молод. Ему всего двадцать, когда корабль отчаливает от берегов Флодмунда, увозя его в неизвестность. Он не знает, что ждет его в Пределе. Не знает, увидит ли когда-нибудь родные леса. Не знает, сможет ли снова взяться за инструменты и делать то, что научил его старый Халль. Но он везет с собой мешочек с камешками. Те самыми, что собирал когда-то у ручья. Несколько осколков смальты, кусок красного сланца, голубоватую слюду. Он перебирает их в пальцах, когда никто не видит, и вспоминает. Лес, алтарь, фазанов на стене. И думает о том, что, может быть, где-то там, в новой земле, тоже найдется место для мозаики. Для красоты. Для того, что он умеет. А может быть, и нет. Но он будет искать. Потому что дорогу осилит идущий. Так говорят во Флодмунде. А на этом, дорогие слушатели, позвольте закончить. История Линна, белого заики из коммуны на юге Флодмунда, пока что дописана до этого места. Дальше - белый лист, на котором еще предстоит появиться новым строкам. Какими они будут - зависит не от нас, а от него самого. Что ж, пожелаем ему удачи…
Итак, усаживайтесь поудобнее. История, которую я вам расскажу, начинается в месте, где небо редко балует ясностью, а ветер привык завывать не хуже голодной стаи. Где-то далеко, на северных окраинах Трелива, расположилось государство, что величало себя гордым именем - Флодмунд. Жило оно тем, что рубило лес и продавало древесину соседям, пока те еще соглашались платить. Впрочем, называть это образование государством в привычном смысле слова было бы натяжкой. Скорее, лоскутное одеяло, которое ветер междоусобиц раздирал на части. Каждая провинция сама себе хозяин, каждый правитель тянет одеяло на себя, и только общее недоверие к чужакам еще как-то скрепляет эту шаткую постройку. На юге, где густые леса подступали к самым холмам, лежала земля Флодмов. Правили там два брата - одни клялись, что они прямые наследники прежней династии, другие шептались, что они самозванцы, присвоившие чужое имя.
Но был у него один изъян, о котором стоит сказать отдельно. Заикался он. Не от страха, не от робкости - просто так сложилось. Звуки застревали в горле, слоги путались, и вместо быстрой речи получался мучительный, тягучий ком, который приходилось выдавливать из себя по кусочкам. Местные мальчишки, надо ли говорить, быстро смекнули, за какую ниточку дернуть. Прозвище придумали мгновенно “Заика”. Кричали вдогонку, передразнивали, вытягивали слова с нарочитой жестокостью. Линн бесился, сжимал кулаки, глаза загорались злостью, но драться лез редко. Зачем? В драке не докажешь, что ты не верблюд. Только нос разобьешь и звания не лишишься. Друзей, сами понимаете, у такого ребенка много не бывает. Тех, кто выделяется, везде не любят. Это аксиома, не требующая доказательств. А он, между прочим, выделялся. Белый, заикающийся, худой, вечно молчаливый. Он был зрителем. Наблюдателем. Смотрел, как другие живут - громко, шумно, не стесняясь ни слов, ни поступков. А сам стоял в стороне и впитывал. Как сухая земля впитывает воду, которая достается ей лишь изредка. И при этом мечтал. Знаете, о чем мечтают такие дети? О большом городе, где можно затеряться. О красивом месте, где полы и стены храмов выложены цветными камнями, складываются в картины, которые будут жить веками, когда сам ты уже истлеешь в сырой земле.
Линн залег в папоротнике, выбрал цель. Кабанья туша - не лось, но и не заяц. Одной стрелой не возьмешь. Нужно бить наверняка, в глаз, в ухо, туда, где кость тоньше. Он ждал. Считал дыхание, прикидывал расстояние, поправлял прицел. Руки дрожали - от холода, от голода, от того самого страха, который сидел внутри и шептал: «А вдруг промахнешься? А вдруг стрела уйдет в молоко, и они разбегутся, и ты останешься с пустыми руками, и все будут смотреть...» Линн выдохнул. И спустил тетиву. Стрела ушла в темноту. На мгновение показалось, что мимо - но кабан дернулся, взвизгнул и рухнул на бок, забился в папоротнике. Остальные с визгом бросились врассыпную, только секач замер на секунду, повернул голову, скаля клыки. Линн уже наложил вторую стрелу, но старый зверь развернулся и ушел в чащу, не став искать ссоры. Дальше было самое тяжелое. Добить, разделать, вытащить. Шкура, мясо, сало - все это надо было нести на себе. А сил оставалось - только чтобы стоять. Линн работал до тех пор, пока пальцы не перестали слушаться, пока ноги не начали подкашиваться.
В коммуне свои законы. Каждый мужчина должен уметь защищать свой дом. Каждый должен быть готов. И Линн был готов. Насколько мог. А по ночам, когда костер догорал и отряд затихал, он доставал из мешочка свои камешки. Перебирал их, гладил шершавые бока, вспоминал, как в детстве рисовал палкой на земле. Как мечтал о больших городах и мозаиках, которые живут дольше людей. Мечты остались при нем. Такими же тихими, как он сам. Знаете, есть в жизни каждого человека, звереся, морфита без разницы, момент, когда он вдруг понимает то, чем он занимается, - не его. Не его драться в первых рядах. Не его убивать за чужую землю. Не его жить по чужим законам. Но что с этим пониманием делать - вопрос, на который нет ответа. По крайней мере, пока. Вот и наш герой задумался об этом не однажды. Но откладывал, как это часто бывает, на потом. На когда-нибудь. На тот день, когда все переменится. А пока он учился стрелять, ходил в походы, возвращался и снова уходил. И каждый раз, покидая коммуну, смотрел на дорогу, ведущую на юг. Туда, где, как говорят, есть города. Где можно начать все сначала. Но дорога эта была закрыта. Или он сам не решался на нее ступить. Впрочем, как говорят старики - вода камень точит. И судьба, которая точит свой камень, рано или поздно доводит дело до конца. Вот только наш герой об этом пока не догадывался. А мы с вами - догадываемся. И потому приготовимся к следующей главе, где все переменится. И на удивление в лучшую сторону, как это обычно не бывает.
Итак, дорогие слушатели, мы подошли к той части нашего повествования, где жизнь главного героя делает крутой поворот. Впрочем, такие повороты редко случаются, чаще всего они происходят в самый обычный день, когда ничего не предвещает перемен. Или как в случае с Линном, когда ты возвращаешься домой по знакомой дороге, но почему-то решаешь свернуть не туда, куда ходил сотню раз до этого. Вы когда-нибудь замечали, как это бывает? Идешь привычным путем, ноги сами выносят туда, где тропа протоптана, а потом - раз! и что-то внутри говорит: дай-ка я сегодня по-другому. Не потому что надо. Не потому что кто-то велел. Просто захотелось. Вот и наш герой, возвращаясь в родную коммуну после очередного похода, вдруг остановился на развилке. Левая тропа вела напрямик, через знакомый лес, где каждая сосна была им пересчитана. Правая - петляла, уходила в сторону, туда, где, как говорили старики, находятся старые алтари и кладбища, места, куда простой люд без нужды не ходит. И он свернул направо. Зачем? Сказать трудно. Может, устал от проторенных дорог. Может, захотелось побыть одному, подумать, разобраться в том, что накопилось за время походов. А может, просто ноги сами понесли, не спрашивая разрешения. Лес здесь был другим - старым, замшелым, с высокими кронами, которые почти не пропускали света. Воздух пах сыростью и чем-то еще, неуловимым, как запах старых книг или давно забытых вещей. Линн шел и думал. О том, что видел в походах. О людях, с которыми делил костер и опасность. О том, как одни - лезут вперед, не думая о смерти, а другие пригибаются, ищут укрытие, считают каждый свой шаг. И о том, к кому из них принадлежит он сам.
Он не прощал небрежности, не принимал оправданий и мог обругать так, что хотелось провалиться сквозь землю. Но ворчал он больше для порядка, а учил со знанием дела, переданного ему самому от кого-то, кто когда-то тоже сидел у алтаря и учился превращать мертвый камень в живой. Первые недели Линн учился колоть камень. Халль давал ему куски слюды, обломки старой смальты, речную гальку. Показывал, куда бить, под каким углом держать зубило, как рассчитать силу, чтобы камень раскололся ровно, а не рассыпался в пыль. Говорил, что стекло - оно как зверь, силой не возьмешь, надо уговорить, почувствовать, где у него слабина. Линн колол. Пальцы покрывались порезами, ладони - мозолями. Он портил материал, злился, бросал, потом подбирал и начинал заново. И постепенно - камень начал слушаться. Потом были растворы. Халль учил его месить известковую смесь с толченым кирпичом, чтобы мозаика не осыпалась через год. Если кирпича мало - рассыплется в первую же зиму. Если переложить - раствор будет трескаться. Золотая середина, говорил старик. Всё в жизни - золотая середина. Линн месил, переделывал, снова месил, пока руки не запомнили, какой должна быть правильная густота, правильная вязкость, правильный запах извести и древности. А потом настал черед рисунка. Халль говорил, что мозаика начинается не с камня, а с головы. Прежде чем взять камешек, ты должен увидеть весь узор целиком. От первого камня до последнего. И заставил Линна рисовать. Углем на доске, палкой на земле, пальцем на влажном песке. Простые узоры - линии, круги, ромбы. Потом сложнее, волны, спирали, переплетения. Потом - фигуры зверей, птиц, рыб. Рисуй не просто волка, говорил Халль. Рисуй, как он бежит, как смотрит, какую его шкура на солнце отливает. Линн рисовал. Получалось не всегда. А часто не получалось вовсе. Но с каждым разом уголь ложился увереннее, линии становились чище. Совмещать это с охотой было тяжело. Но Линн совмещал. Уходил в лес, добывал пропитание для себя и для Халля - старик от работы не богател, и Линн тайком подкладывал к его порогу куски мяса, которые старый мастер делал вид, что не замечает.
Дорогие слушатели, мы подошли к последней главе нашего повествования. По крайней мере, к той ее части, которую можно назвать завершенной. Ибо жизнь, как известно, не заканчивается на последней странице книги - она продолжается там, за переплетом, и что ждет нашего героя впереди, не знает никто. Даже тот, кто рассказывает эту историю. Но обо всем по порядку. Год, проведенный подле Халля, пролетел быстрее, чем опадает листва с осенних деревьев. Он обустроил себе место у ручья, недалеко от дома. Сколотил грубый верстак, натаскал камней, нашел старую глиняную посудину для раствора. Работал по ночам, когда никто не мешал, при свете лучины, в тишине, нарушаемой только шепотом воды и редкими криками ночных птиц. Ему было около семнадцати, возраст, когда молодость уже не в счет, а зрелость еще не наступила. Возраст, когда человек начинает понимать, что жизнь, оказывается, состоит не из одних лишь обязанностей и долга, но еще и из того, что хочется делать просто так, без принуждения, без выгоды. Флодмунд, как вы уже знаете, место суровое. Но и в нем есть место для красоты - странной, непривычной, северной красоты.
Линн колол материал долго и тщательно. Каждый камешек нужно было подогнать по форме, по размеру, по толщине. Он сидел над своим верстаком, разбивая слюду на крошечные пластинки. Руки двигались сами, пальцы привычно находили нужный угол удара, нужное нажатие. Это напоминало ему охоту - такое же терпение, такая же сосредоточенность, такое же чувство, когда от одного неверного движения все может пойти прахом. Параллельно он готовил основу. Деревянный щит, выструганный из старой сосны, он покрыл несколькими слоями гидравлической извести, смешанной с толченым кирпичом. Раствор застывал медленно, и Линн каждый день проверял его, трогал пальцами, принюхивался. Нельзя было торопиться, если основа не схватится как надо, вся работа рассыплется через год. На второй неделе он приступил к рисунку. Углем на доске, прямо поверх застывшей извести, набросал эскиз. Два фазана, сидящие на корнях, что тянутся из земли, как пальцы древнего великана.
Напали внезапно. Отряд длинноухих морфитов, наемников из соседних провинций, поднялся на рассвете, когда деревня еще спала. Первыми загорелись крайние дома. Крики, звон металла, запах дыма - все это Линн уже знал по прежним походам, но тогда он был в отряде, тогда они были готовы, а сейчас... Он выскочил из избы с луком в руке. Вокруг было месиво, свои и чужие перемешались, в темноте трудно было понять, куда стрелять. Но Линн стрелял. Стрелял туда, где видел чужаков, где горели дома соседей, где слышал крики на незнакомом наречии. Руки работали сами, стрела за стрелой уходила в темноту. Он не считал. Он не думал. Он просто делал то, что умел. Но их было слишком много. Численное преимущество оказалось на стороне нападавших. Деревню вырезали почти полностью. Тех, кто сопротивлялся, убивали на месте.
