1. Имена, прозвища: Хорн (полное имя Хорнвальд), прозвище в отряде - Присоленный.
2. OOC Ник: pantera
3. Раса: Дхарши.
4. Возраст: 26 лет.
5. Вера: Богиня Смерти.
6. Внешний вид: Пепельно-серая кожа, красные глаза, сухое жилистое тело в шрамах, надорванное левое ухо, волосы острижены неровно ножом. Одежда и снаряжение собраны с прежних владельцев. На поясе мешочки с солью и вяленым мясом, на шее под одеждой кость с зарубками.
7. Характер: Дисциплинированный, немногословный, спокойный даже в бою. Оценивает людей практично. Начатое дело доводит до конца почти на автомате. Психопат; лишён эмпатии после травмы в раннем возрасте.
8. Таланты: Физическая сила, выносливость, хороший следопыт, умеет разделывать и заготавливать мясо быстро и без лишнего шума.
9. Слабости: Не может остановиться на середине, если уже выбрал жертву. Панически боится остаться без запаса еды. Хранит трофеи, не в силах выбросить.
10. Привычки: Точит нож, когда думает. Облизывает лезвие перед тем, как убрать. Напевает старую рабочую песню клана во время разделки. Делает зарубку на кости после каждого "запаса".
11. Цели: Дослужиться до ветерана, найти место, где его не станут искать, никогда больше не голодать так, как в детстве.
12. Языки: Амани, Монтивагус.
Роли: Воин-выпускник, Грабитель, Маньяк.
ООС-вопросы н роль "Маньяк"
Мотивация.
В основе того, что Хорн вообще способен убивать без колебаний, лежит не голод, а куда более ранний опыт полной беспомощности перед чужой волей, сперва в младенчестве, когда его жизнь решил чужой человек, затем в детстве, когда его тело и боль были полностью в распоряжении наставника. Голод лишь дал этому направление и практическое применение, но сама потребность решать чужую судьбу возникла раньше и отдельно от голода. К дхарши он подходит отдельно. Считает, что раз рядом нет жреца, некому проводить обряд для павших и отправлять их к Богине как положено, эту роль он взял на себя, хотя бы для тех, кого встретит в чужой земле. Убивает не каждого встречного соплеменника, а только тех, кто, по его суждению, отрёкся от рода, стыдится крови, врёт о происхождении или ворует у своих. Если дхарши держится клановых правил, помнит язык и не отрекается, Хорн его не трогает. К людям и наёмникам, ловчим за головами, работорговцам подход другой. Хорн физически не выносит смотреть, как кто-то методично загоняет слабого, потому что это слишком похоже на то, что случилось с его собственным отрядом в ущелье. Мысленно называет это не местью, а разумной предосторожностью, такие люди рано или поздно придут и за ним самим, но на деле это уже стало для него отдельным, почти личным делом, в котором он позволяет себе больше времени и меньше расчёта, чем с обычной добычей. К случайным путникам, торговцам и прочим отношение чисто практическое, без всякой идеи справедливости, только выживание и запас, тот же самый мотив, что был у него ещё в Загорье. Стоит понимать, что голод и культура дхарши объясняют только то, почему он ест людей, а не то, почему он стал маньяком. Есть врага после боя или голодать в походе умеет и делает почти любой дхарши, это не редкость и не отклонение. У Хорна отдельно, поверх этого, есть потребность лично решать, кто заслуживает смерти и разделки, а кто нет, разбирать людей на достойных и недостойных и приводить приговор в исполнение своими руками. Эта черта проявилась в нём ещё в двенадцать лет, задолго до голодной зимы и задолго до первой самостоятельной охоты, и именно она, а не голод сам по себе, толкает его продолжать выбирать жертв по собственному суду даже сейчас, когда в этом нет практической необходимости.
Прошлое.
В младенчестве едва не был оставлен на морозе как непригодный, выжил только по решению старшего лагеря Бректа, принятому не из жалости, а по случайной прихоти. Годы обучения провёл под началом наставника Кавдура, который систематически наказывал его сильнее остальных за врождённую слабость тела, в том числе многочасовыми изнурительными наказаниями без видимой вины. К семи годам научился полностью подавлять внешние признаки боли и страха, заметив, что это сокращает наказание и снижает внимание к себе. К двенадцати это подавление превратилось в способность причинять смерть без всякого внутреннего отклика, что он показал на учебном поединке, забив соперника насмeртью без злости, без страха и без раскаяния. После этого случая клан не отверг его, а начал поручать ему казни пленных и добивание раненых, закрепив в нём мысль, что власть решать чужую жизнь и смерть это единственная область, где он ценен и защищён от повторения собственной детской беспомощности. Откололся от Рихбар-раа и вернулся отбивать земли под знаменем Рихзур-баал. В девять лет пережил голодную зиму, когда старшие накормили детей мясом убитого разведчика под видом оленины, правда всплыла только через год. К двадцати трём получил статус воина. Первую собственную разделку сделал в тот же год, зимой, во время перехода. Три года грабил и охотился тихо, пока его отряд из шести воинов не был уничтожен засадой, организованной охотниками за наградой, назначенной за его же голову. Вернувшись из разведки, нашёл только тела. Бежал за море один, без клана и без имени, которое кто-то ещё помнил бы с теплом.
Modus operandi.
С обычными жертвами, путниками и торговцами, действует быстро и без лишних слов, выбирает одиноких и тех, кого не хватятся, убивает ножом, тело уносит и разделывает отдельно, всегда в одном порядке, сначала руки, затем внутренности. Мясо солит на месте. С дхарши порядок другой. Сначала заговаривает с встречным, спрашивает про клан, слушает, как тот отвечает на амани, проверяет, не стыдится ли своей крови. Если чувствует ложь или отречение, убивает так же быстро, как обычную жертву, но после разделки часть плоти, чаще сердце, съедает сам на месте, проговаривая слова, которые помнит с детства не до конца точно. С наёмниками, ловчими и работорговцами не торопится вовсе. Выслеживает их так же, как дхарши, иногда не один день, берёт по одному, если их несколько, и в разделке этих жертв позволяет себе больше времени, чем с любой другой добычей. Часть костей и зубов всегда забирает себе, ведёт им счёт зарубками на кости на шнурке, отдельно для обычной добычи и отдельно для тех, кого судил сам.
Психологический портрет.
Отсутствие страха и сочувствия у Хорна выросло из конкретной цепочки событий, а не из врождённой холодности. Ребёнком он не имел никакого контроля над собственной жизнью, его выживание в первую же ночь и дальнейшее обращение с ним зависели исключительно от чужой воли и чужого настроения. Подавление чувств стало для него единственным доступным способом хоть немного управлять тем, что с ним делают, а после случая на поединке в двенадцать лет он обнаружил, что то же самое умение можно развернуть в обратную сторону и управлять уже не тем, что делают с ним, а тем, что происходит с другими. Клан закрепил это открытие, дав ему официальную роль исполнителя приговоров вместо того, чтобы осудить его за убийство сверстника. С этого момента способность решать, кто достоин жить, а кто нет, стала для него не отклонением, а единственной формой безопасности и значимости, которую он вообще успел узнать. Именно поэтому он не убивает бездумно кого попало, а сохраняет для себя ритуал суда и решения, потому что сама процедура вынесения приговора важнее для него, чем результат. Спокойный и методичный, не срывается даже в бою, под давлением становится тише и внимательнее, а не паникует. К случайным жертвам равнодушен, оценивает их чисто практически. К дхарши, которых считает недостойными, испытывает злость, смешанную с горечью, будто они лично предали тех шестерых, что остались лежать в ущелье без обряда. К наёмникам и охотникам за головами испытывает нечто похожее на удовлетворение после разделки, впервые с тех пор, как потерял отряд, чувствует что-то большее, чем просто облегчение от пополненного запаса. Слабое место одно, начатую разделку остановить на середине для него труднее, чем не начинать вовсе.
Социальная маска.
Для случайных встречных и любого, с кем пересекается в новых землях, просто немногословный наёмный воин, исполнительный и не создающий проблем. Молчаливость списывают на суровый нрав дхарши. О "запасе" и о причинах, по которым выбирает тех или иных жертв, не говорит никогда, а тем немногим, кто мог бы спросить, обычно не до чужих мешочков с солью и до чужих причин молчать.
Биография
Хорн родился уже после раскола. Когда мужская часть клана Рихбар-раа бросила женщин и детей у Флодмунда и вернулась на юг, чтобы примкнуть к Рихзур-баал и отбить земли в Загорье, среди тех, кто рос уже в новом укладе, оказался и он. Общество вокруг него было чисто мужским и жёстким. Женщин в общине почти не осталось, старших почитали, слабых выбраковывали. Мальчиков с пяти лет ставили в строй наравне со взрослыми, и кто не выдерживал тренировок, тот просто не доживал до следующей зимы. Мать свою Хорн не помнил и никогда о ней не спрашивал, спрашивать о матерях в отряде было не принято. Родился он слабым и мелким, по меркам клана таким не место было выживать, обычно таких оставляли на морозе в первую же ночь. Решение оставить его в живых принял старший лагеря по имени Брект, то ли из суеверия насчёт удачного знака, то ли просто назло соседнему отряду, где годом раньше поступили как положено. Это решение не было милосердием и не воспринималось как таковое, Хорну потом не раз напоминали, что живёт он по чужой прихоти, а не по праву. За его обучение в первые годы отвечал наставник по имени Кавдур, который взял за правило спрашивать с Хорна строже остальных, объясняя это тем, что мелкое и слабое тело нужно ломать раньше, пока оно не привыкло к поблажкам. Один из таких случаев Хорн помнил особенно ясно. Ему было семь, он сбился с шага в общем строю, и Кавдур заставил его простоять от рассвета до полудня, держа над головой два увесистых камня, пока остальные тренировались рядом. Когда руки не выдержали и он упал, Кавдур пинком поднял его на ноги и сказал, что боль забудется к вечеру, а стыд перед отрядом останется на годы, так что лучше бы он перестал ронять камни. Хорн простоял так ещё дважды за то лето. На третий раз, когда снова начал заваливаться, он вдруг перестал плакать и кричать, просто молча держал камни, пока руки не онемели окончательно, и упал уже без единого звука. Кавдур, не дождавшись привычной реакции, потерял к нему интерес быстрее обычного и отпустил раньше срока. С этого дня Хорн понял, что чем меньше в нём видно чувств, тем быстрее его оставляют в покое. Он выучил это как урок раньше, чем выучил как следует держать копьё, и с тех пор нарочно тренировал в себе это молчание отдельно от всех остальных упражнений.
Ту зиму, когда ему было девять, он запомнил на всю жизнь. Отряд отступал от гротдорских земель через перевал, припасы кончились на третий день пути, охотники возвращались пустыми. Старшие сказали детям, что нашли тушу оленя, попавшего под обвал. Мясо было солёное и жёсткое, но его хватило, чтобы дойти до жилья. Все ели молча, никто не задавал вопросов, потому что голод был сильнее любопытства. Правду Хорн узнал только через год, когда один из воинов, пьяный от самогона, проговорился, что оленя тогда никакого не было, а был раненый разведчик враждебного клана, которого не довели живым до лагеря. С того дня голод перестал быть для Хорна просто чувством в животе. Он стал чем-то вроде страха, который сидел глубже, чем страх смерти, и этот страх никуда не делся ни через год, ни через десять лет. В двенадцать лет с ним произошло то, о чём он никогда никому не рассказывал, даже в те годы, когда рассказывал бы что угодно. На учебном поединке без наставника, один на один, по правилам нужно было остановиться после первой крови. Соперником был мальчишка на год младше, слабее и медленнее, из тех, кого в отряде и так считали обузой. Хорн его переиграл почти сразу, разбил губу, повалил, и по всем правилам бой на этом заканчивался. Он не остановился. Продолжал бить, спокойно, не срываясь, будто выполнял обычное упражнение, пока мальчишка не перестал двигаться. Страха не было, злости тоже не было, было только ровное, почти скучающее любопытство, что будет, если довести до конца, то самое чувство, которое он годами тренировал в себе, просто не показывая наставнику, когда тот его бил. К двенадцати оно перестало быть просто защитой и превратилось в нечто вроде инструмента, которым можно пользоваться самому, а не только терпеть, когда пользуются им. Когда его оттащили и привели к старшим, он не оправдывался и не плакал, просто сказал, что не заметил, как прошла черта. Наказание было жёстким, публичная порка перед всем лагерем, но куда сильнее порки его задело другое. Один из старших, разглядывая его после наказания, сказал вслух то, что потом ещё долго повторяли шёпотом, что мальчик вообще не боится, а это, дескать, неправильно даже для дхарши. После порки клан обошёлся с ним не так, как он ожидал. Открыто хвалить за убийство сверстника никто не стал, но и выгонять или травить его тоже не спешили, поскольку лишние руки в отряде были нужнее принципов. Вместо этого старшие начали поручать ему то, на что не находилось желающих среди остальных мальчишек, добивать тяжелораненых после стычек, приводить в исполнение решения о пленных, которых клан не считал нужным кормить и тащить дальше. Хорн выполнял это без единого возражения и без единой заметной эмоции, и довольно быстро это стало восприниматься как его отдельная, почти уважаемая обязанность, а не как повод для подозрений. Он уловил тогда простую вещь, что раз он сам когда-то остался жив только потому, что кто-то другой решил не убивать его в первую же ночь, то теперь роль того, кто решает, жить кому-то или нет, досталась ему, и этой ролью его не наказывали, а наоборот, давали её как привилегию. С этого момента ему начало казаться, что решать чужую судьбу это единственное, что у него получается лучше, чем у других, и единственное, что даёт хоть какое-то ощущение твёрдой земли под ногами после стольких лет, когда его собственная судьба висела на решении чужих людей.
Тренировки не прекращались. Хорн бегал по камням с копьём, дрался с братьями по оружию до крови, учился держать строй и бить туда, где больнее. Наставники не жалели никого, а тех, кто жаловался на боль, ставили в пример остальным как слабых. К шестнадцати он был среди тех, кого брали в набеги мальчиком на подхвате, носить стрелы и добивать раненых, если те ещё шевелились после боя. Именно тогда он впервые увидел, как быстро можно разделать тушу, если знать, куда резать, и запомнил это на будущее, хотя тогда ещё не думал, зачем ему это пригодится. К двадцати трём годам он прошёл посвящение и получил статус воина на полных правах, вместе с правом ходить в дело самостоятельно, а не под чужим прямым командованием.
Ремеслом для него стал грабёж. Клан жил набегами на дороги в предгорьях, где ходили торговые обозы и одиночные путники, слишком бедные, чтобы нанять охрану, и слишком упрямые, чтобы объезжать опасные тропы. Хорн быстро понял, что своё дело нужно делать чисто, без свидетелей и без тел, которые кто-то станет искать. Он забирал деньги, оружие, всё, что можно было продать в ближайшем поселении, а с телами обходился уже отдельно от общей добычи, по-своему. Первый раз это вышло почти случайно. Был зимний переход, добыча кончилась, а до стоянки было ещё два дня пути. Убитый в стычке путник лежал рядом, и Хорн просто сделал то, что умел с детства, только теперь без чужих оправданий про оленя и без старших, которые решали бы это за него.
С тех пор он перестал делить дело на ограбление и охоту. Выбирал жертву заранее, наблюдал за ней, если позволяло время, прикидывал, стоит ли риск. Предпочитал одиноких, тех, о ком не заплачут через день, беглых должников, дезертиров, воров, которые сами прятались от закона и потому не могли пожаловаться никому. Убивал быстро, без пыток и без лишних слов, потом уходил в укромное место и разделывал добычу так же спокойно, как разделывал бы кабана после охоты. Мясо солил и вялил, часть съедал сам, часть менял у своих же на молчание или на услугу. В клане на такое смотрели по-разному. Есть плоть павшего врага в честном бою, чтобы забрать его силу, было делом привычным и одобряемым Богиней. А вот тайная охота на случайных бродяг ради запаса в мешке уже пахла чем-то другим, тем, что старшие называли слабостью и позором, если бы узнали открыто. Хорн об этом знал и потому работал один, не хвастаясь и не показывая лишнего.
Так продолжалось три года. Его маленький отряд, шестеро воинов, ходивших по одним и тем же тропам, ничего не знал о его втором ремесле, только удивлялся, откуда у него всегда находится лишний паёк в трудные переходы, огда у остальных подводило животы. Он не делился объяснением, отряд не спрашивал дважды, приучен был не лезть в чужие дела, если это не мешает общей работе.
О пропавших путниках в округе заговорили уже открыто. Люди местного лорда, чьи земли примыкали к охотничьим тропам клана, начали связывать исчезновения с набегами дхарши и объявили награду за поимку. По дорогам пошли листовки с описанием высокого дхарши с красными глазами и надорванным ухом, кто-то из выживших свидетелей всё же успел разглядеть лицо, когда ему повезло уцелеть. Награда была немаленькой, и вскоре за ней потянулись не только люди лорда, а и наёмные охотники за головами, которым было всё равно, кого именно ловить, лишь бы поймать хоть кого-то похожего на описание.
Отряд об этом ещё не знал. Перед очередным делом Хорна отправили вперёд, разведать переправу через узкое ущелье, где обычно проходили обозы. Он ушёл один на два дня, как делал уже десятки раз до этого. Когда вернулся к месту стоянки, лагеря не было. Костровище затоптано, шкуры и оружие исчезли, а среди камней он нашёл только тела, все шестеро, включая тех двоих, с кем прошёл посвящение в один год и делил хлеб не одну зиму. По следам было ясно, что напали не случайно и не абы кто, работали организованно, знали, куда бить и когда именно отряд останется без разведчика. Никто из его людей не ушёл живым, никого не взяли пленным ради выкупа. Хорн просидел рядом с телами до темноты, не тронув ни одного, хотя привычка требовала обратного, но здесь было не то. Это были свои, а не добыча.
Возвращаться было некуда. Клан, узнав о разгроме, не станет разбираться, кто виноват, просто спишет отряд как потерю и продолжит жить дальше, как делал уже не раз при подобных случаях. А сам Хорн понимал, что охотники, разгромившие его людей, искали именно его, просто ошиблись со временем или с составом группы, и рано или поздно ошибку исправят, вернутся уже за ним лично. Оставаться в Загорье означало ждать, когда за ним придут снова, теперь уже зная его в лицо и его почерк.
Он собрал то немногое, что смог унести, соль, остатки вяленого мяса, снятое с мёртвых оружие, которое ещё можно было продать в пути, и пошёл на юг, к побережью, один. По дороге не заходил ни в одно поселение дольше, чем требовалось, чтобы поменять что-то из добычи на еду и переждать непогоду. К Остфарскому порту вышел через две недели, исхудавший, с почерневшими от въевшейся грязи руками. За место на борту отдал почти всё, что нёс с собой, включая последнее оружие покойных братьев, оставив себе только нож и кость с зарубками на шнурке. Перед отплытием несколько дней провёл в порту тихо, стараясь не запоминаться, слушал, как матросы обсуждают штормы и новые земли за морем, где, по слухам, никому нет дела до того, кто ты такой и откуда бежишь и от кого именно скрываешься.
Когда корабль вышел в открытую воду, Хорн стоял у борта один, без отряда, без клана, без имени, которое кто-то ещё помнил бы с теплом. Смотрел на берег, пока тот не превратился в узкую полосу на горизонте, а после и вовсе не пропал из виду, и думал не столько о погибших, сколько о том, что там, за морем, придётся начинать счёт заново, и что кость на шее у него ещё достаточно пустая, чтобы на ней хватило места для новых зарубок на много лет вперёд.
Последнее редактирование:
