Мак (Макиавелли) родился в поселении морфитов на границе Хакмарри, недалеко от Крученя. Место это было глухим, окруженным вековыми лесами, где местные люди смотрели на его сородичей с плохо скрываемой неприязнью. Их называли за глаза «ушастыми» и «высокомерными», хотя семья Мака жила скромно, не выставляя напоказ ни достатка, ни древней крови.
В их доме всегда пахло теплом,
металлом и чем-то неуловимо
прекрасным. Его отец был ювелиром. Не простым кузнецом, кующим грубые подковы для лошадей, а настоящим художником, умеющим превращать куски серебра и золота в тончайшие, изящные узоры. Мать, как и отец, была чистокровным морфитом. Именно она, втайне от строгого отца, дала ему домашнее прозвище Мак. В честь простого красного цветка, который пробивается сквозь землю и растет даже на выжженной, мертвой земле.
Настоящее морфитское имя, данное отцом (Макиавелли), он не произносит и не пишет. Оно осталось там, в Хакмарри, под слоем пепла. Для всех вокруг он просто Мак. Если кто-то спросит о происхождении имени, он лишь коротко, едва слышно ответит: «Как цветок». И замолчит.
С самого детства Мак проводил дни у отцовского верстака. Пока другие дети морфитов учились держать спину прямо и смотреть на людей свысока, Мак учился держать в руках тонкие пинцеты, напильники и крошечные молоточки. Он учился чувствовать металл, слышать его. Отец был человеком суровым и требовательным, он не терпел лени и брака. Он учил сына: «Ювелир - это не про
золото. Это про
терпение. Ты держишь в руках чужую
память. Кольцо, подвеску, брошь. И если ты ошибешься, ты уничтожишь то, что человек хотел сохранить».
Поначалу отец не подпускал его к серьезным заказам. Маку доверяли сортировать камни, чистить инструменты, распутывать тонкие серебряные цепочки и убирать металлическую стружку с рабочего стола. Работа была скучной, но мальчик никогда не жаловался. Он мог часами сидеть над одной застежкой, пытаясь понять, почему она перестала закрываться. Иногда отец позволял ему наблюдать за работой, объяснял, как правильно закрепить камень или определить качество металла. Мак слушал внимательно и старался запомнить каждое движение его рук.
Впрочем, получалось у него далеко не всё. Первую цепочку, которую отец разрешил ему починить самостоятельно, Мак случайно порвал в двух местах. Он так испугался, что до вечера просидел в углу мастерской, боясь признаться в случившемся. Отец, конечно, заметил пропажу. Ругался долго, но потом усадил сына рядом и заставил исправлять ошибку собственными руками. На это ушло почти два дня. Именно тогда Мак впервые понял, что даже самую тонкую работу можно испортить одним неосторожным движением.
Со временем он оказался не просто способным учеником, у него обнаружился настоящий
талант. Он быстро запоминал сложные узоры, хорошо чувствовал металл и замечал мелкие недостатки, которые иногда пропускал даже отец. Уже в молодости Мак мог самостоятельно изготовить изящное кольцо, оплести тонкой серебряной проволокой хрупкий камень или выгравировать на броши сложный узор. Особенно ему нравилось создавать вещи с нуля. Он мог несколько вечеров подряд сидеть над одним украшением, подбирая форму и рисунок, пока результат его не устраивал.
Жизнь в их доме шла спокойно и размеренно. Утром мать готовила завтрак, отец открывал мастерскую, а Мак помогал раскладывать инструменты и проверять оставленные накануне заказы. Днем к ним приходили местные жители. Кто-то приносил сломанное кольцо, кто-то просил починить застежку на дорогом плаще, а иногда попадались и более серьезные заказы от приезжих торговцев. Вечерами отец подсчитывал заработанное и записывал расходы, мать занималась домашними делами, а Мак оставался в мастерской, если ему разрешали. Ему нравились эти часы, когда никто не мешал работать и в доме стояла тишина.
По выходным семья иногда выбиралась на рынок в сторону Крученя. Там отец закупал материалы, договаривался с торговцами и изредка продавал готовые изделия. Мака начали брать с собой, когда он достаточно подрос. Отец считал, что будущий мастер должен уметь не только работать руками, но и разговаривать с заказчиками. Для самого Мака такие поездки были настоящим испытанием. Шумные торговые ряды, чужие взгляды, постоянные разговоры и необходимость отвечать незнакомым людям быстро его выматывали. Обычно он стоял за спиной отца, прижимая к груди сумку с инструментами, и старался ни с кем не встречаться взглядом.
Однажды отец оставил его одного у прилавка, пока ходил договариваться о покупке серебра. К Маку подошел мужчина, заинтересовавшийся небольшой подвеской. Он долго расспрашивал о цене, качестве металла и происхождении камня. Мак знал ответы на все вопросы, ведь подвеску сделал собственными руками, но от волнения едва мог связать несколько слов. Когда покупатель начал торговаться, он растерялся окончательно и продал украшение почти за бесценок. Вернувшийся отец был в ярости. Он долго объяснял сыну, что хорошая работа должна стоить своих денег, но Мак лишь молча кивал, не поднимая глаз.
После этого случая отец стал чаще заставлять его самостоятельно принимать заказчиков. Сначала Мак просто записывал пожелания и передавал их отцу. Потом начал обсуждать сроки работы и стоимость материалов. Иногда у него получалось вполне неплохо, особенно если посетитель разговаривал спокойно и не торопил его. Но стоило кому-нибудь повысить голос или выразить недовольство, как Мак снова терялся. Он начинал запинаться, путал слова и соглашался практически на любые условия, лишь бы разговор поскорее закончился.
К двадцати пяти годам ему уже доверяли небольшие самостоятельные заказы. Первое время он работал исключительно под присмотром отца, но постепенно стал выполнять их без посторонней помощи. Особенно хорошо у него получалось чинить старые украшения. Он умел обращаться с хрупкими вещами так осторожно, что даже сильно поврежденные изделия после ремонта выглядели почти как новые.
Один из первых заказов, который Мак запомнил надолго, принесла пожилая женщина из соседнего поселения. У нее сломался серебряный браслет, оставшийся от покойного мужа. Украшение было старым, металл местами истончился, а несколько звеньев держались едва ли не на честном слове. Отец предложил заменить поврежденные части, но женщина просила сохранить как можно больше старого серебра. Мак взялся за работу сам. Несколько дней он осторожно восстанавливал звенья, стараясь не повредить остальное. Когда женщина пришла за браслетом, она долго рассматривала его, а потом поблагодарила Мака и сказала, что он очень похож на тот, каким был много лет назад. Для него эти слова значили куда больше, чем полученные деньги.
После этого женщина еще несколько раз обращалась к нему за помощью, а позднее стала рекомендовать его знакомым. Постепенно у Мака появились собственные постоянные заказчики. Их было немного, но они знали, что этот тихий морфит никогда не сделает работу спустя рукава. Некоторые специально приходили именно к нему, даже если отец был свободен. Мак поначалу не понимал, почему люди выбирают его, и каждый раз немного смущался, когда слышал похвалу.
Впрочем, далеко не все относились к нему с таким уважением. Местные люди нередко пользовались его мягкостью. Кто-то просил сделать работу в долг, обещая расплатиться после следующей ярмарки, а затем исчезал на несколько месяцев. Другие намеренно придирались к готовым изделиям, пытаясь сбить цену. Бывало и так, что заказчик просто забирал вещь, бросив на стол пару жалких медяков. Мак понимал, что его обманывают, но не мог заставить себя возразить. Ему казалось, что любое сопротивление приведет к ссоре, а ссор он боялся больше всего.
Отец ругал его за мягкотелость, требуя, чтобы тот научился давать отпор. Иногда он даже запрещал Маку принимать заказы без предварительной оплаты, но сын все равно продолжал уступать людям. Мать старалась заступаться за него, говоря, что далеко не каждому дано быть хорошим торговцем. Отец же отвечал, что однажды Мак останется без родителей и тогда ему придется самому защищать свои интересы. От этих разговоров становилось только хуже. Мак прекрасно понимал, что отец прав, но ничего не мог с собой поделать.
С годами обязанности в мастерской постепенно разделились. Отец чаще занимался дорогими и сложными украшениями, которые заказывали состоятельные клиенты, а Мак брал на себя мелкий ремонт и изготовление простых изделий. Ему нравилась именно такая работа. Он мог целый день восстанавливать поврежденную гравировку или подгонять крошечный
металлический механизм, совершенно не замечая, как проходит время. Иногда отец поручал ему и более серьезные вещи, а потом долго осматривал готовое изделие, пытаясь найти хоть один недостаток. Похвалу от него можно было услышать редко, но Мак научился понимать по выражению его лица, когда работа действительно удалась.
К тридцати пяти годам Мак уже практически наравне с отцом занимался семейным делом. У него появилось собственное место у окна, отдельный набор инструментов и небольшой ящик, в котором он хранил незаконченные украшения. Он даже начал вести записи о заказах, хотя мать нередко помогала ему разбираться с расчетами. Считать стоимость материалов Мак умел прекрасно, но назначить справедливую цену за собственный труд ему было куда сложнее.
Несколько раз отец пытался отправлять его на ярмарки одного. Мак соглашался, тщательно собирал изделия, записывал цены на бумаге и заранее придумывал, что будет говорить покупателям. Но стоило оказаться среди шумной толпы, как вся подготовка шла насмарку. Он путался в словах, забывал заготовленные фразы и стремился поскорее вернуться домой. После одной особенно неудачной ярмарки, где он почти ничего не продал, Мак несколько дней избегал разговоров с отцом. Тот, в свою очередь, перестал настаивать на самостоятельной торговле, хотя недовольство никуда не делось.
С общением вне мастерской дела обстояли не лучше. Другие молодые морфиты часто собирались вместе, ходили на охоту, упражнялись с оружием или просто проводили вечера за разговорами. Иногда приглашали и Мака, но он почти всегда отказывался. Если же мать уговаривала его сходить на какой-нибудь праздник, он обычно держался в стороне. Ему было трудно поддерживать разговор, особенно когда речь заходила о вещах, в которых он ничего не понимал. Он мог долго и увлеченно рассказывать о свойствах серебра или способах закрепления камней, но совершенно терялся, когда его спрашивали о жизни, знакомых или планах на будущее.
Из-за своей замкнутости Мак нередко становился предметом насмешек. Некоторые молодые жители поселения считали его странным, а кто-то откровенно издевался над его робостью. Его могли окликнуть обидным прозвищем, толкнуть плечом на улице или намеренно задать неприятный вопрос, зная, что он не сможет ответить. Мак старался не обращать на это внимания. Чаще всего он просто ускорял шаг и возвращался домой, где запирался в мастерской и брался за работу.
Его социализация в итоге свелась к редким вылазкам за материалами и общению с несколькими постоянными клиентами, которые ценили его за качество работы, а не за умение говорить. Со временем Мак научился узнавать их по голосам и даже мог первым поздороваться, что для него самого было небольшим достижением. С некоторыми он мог обменяться парой слов о погоде или последних новостях, но по-настоящему близких друзей так и не завел.
Свободное время Мак проводил либо за чтением старых книг по ювелирному делу, либо бродя в одиночестве по лесу. Природа не требовала от него ответов, не кричала и не осуждала. Он часто уходил к небольшому ручью неподалеку от поселения, где мог часами сидеть на поваленном дереве, слушая воду и наблюдая за птицами. Иногда приносил домой необычные камни, кусочки древесины или найденные в земле металлические предметы. Некоторые из этих находок потом становились основой для новых украшений.
Мать относилась к его привычкам спокойно. Она знала, что сыну необходимо время наедине с собой, и никогда не пыталась насильно вытянуть его из мастерской. По вечерам она иногда заходила к нему с чашкой горячего травяного настоя, садилась рядом и спрашивала, над чем он работает. С ней Мак разговаривал куда свободнее, чем с остальными. Он мог поделиться своими сомнениями, рассказать о неудачном заказе или просто показать новую работу. Мать всегда внимательно слушала, даже если совершенно не разбиралась в ювелирном деле.
Отношения с отцом оставались сложными, но Мак никогда не сомневался в его любви. Тот редко говорил о чувствах и почти не хвалил сына, зато всегда находил время, чтобы помочь ему разобраться с трудной работой. Иногда они могли просидеть рядом несколько часов, не произнеся ни слова. Для Мака это было одним из самых приятных способов провести время.
Он выучил язык Хакмарри, но продолжал говорить на нем с запинками, стесняясь своего акцента. Особенно сильно это проявлялось при общении с незнакомцами. В такие моменты он начинал подбирать слова слишком долго, боясь ошибиться или показаться глупым.
К сорока пяти годам Мак превратился в настоящего мастера с золотыми руками, но в душе оставался испуганным подростком. Он по-прежнему жил с родителями, работал в семейной мастерской и практически не представлял себе другой жизни. Его вполне устраивал привычный распорядок, знакомые лица и тихие вечера за рабочим столом. Он редко задумывался о будущем, считая, что всё будет продолжаться так же, как и раньше.
Мак был счастлив в своем маленьком мире, рядом с любящими родителями, и не знал, что это ненадолго.
Ему было около сорока пяти. По морфитским меркам он был еще совсем юным, только-только начавшим свой самостоятельный путь мастером. В ту ночь небо над Хакмарри окрасилось в багровый цвет. На побережье пришли люфтерати. Они не пришли торговать или требовать дань. Они пришли убивать, жечь и забирать. Мак помнил всё обрывками, словно его сознание пыталось защитить его, вырезая самые страшные кадры. Крики. Звон разбитого стекла. Топот тяжелых сапог. Запах дыма, который появился раньше, чем он увидел огонь.
Отец схватил тяжелый молот и выбежал за дверь, крикнув матери увести сына. Мак услышал короткий, глухой удар. Потом еще один. И тишину.
Мать схватила Мака за руку и потащила вглубь дома, к подполу. Она толкнула его в старый погреб, где хранилось вино и инструменты. Она сказала ему: «Сиди тихо. Не выходи. Пожалуйста». И закрыла люк.
Он сидел в темноте, обхватив колени руками. Он слышал, как трещат балки над головой. Он чувствовал запах гари, пробивающийся сквозь щели в полу. Он слышал крики матери, которые оборвались слишком быстро.
Он хотел выйти. Он
должен был выйти. Но его тело словно парализовало.
Страх сковал его мышцы, вдавил в холодную землю. Он сидел в подвале, пока его дом горел, и слушал, как
рушится его мир.
Мак выжил. Он выбрался наружу только под утро, когда всё стихло. От мастерской остались лишь угли и пепел. От отца осталась только обугленная рукоять молота.
Он стоял на пепелище, перепачканный сажей, и не мог выжать из себя ни слезы. Перед ним лежали остатки дома, в котором он провел всю свою жизнь. Там, где раньше стоял его рабочий стол, теперь чернели обгоревшие доски. От маленького ящика с украшениями не осталось почти ничего.
В тот момент внутри него что-то
сломалось. Он выжил, когда не должен был. И до сих пор не знает, почему.
После пожара он не остался в Хакмарри. Там больше нечего было делать. Он собрал уцелевшие инструменты, те, что были в кожаном свертке в погребе, взял кусочек необработанного янтаря, который отец готовил для чьего-то заказа, и ушел.
У Мака не было денег на билет до Предела. У него не было ничего, кроме рук и разбитого сердца. Капитан корабля, старого, прокопченного брига, названия которого Мак даже не запомнил, оглядел худого, дрожащего морфита и махнул рукой: «Будешь драить трюмы и чинить, что сломается. Отработаешь проезд, высажу».
Плавание было адом. Он жил в трюме, среди беглецов и переселенцев, в лица которых старался не смотреть. Там было душно, темно и пахло немытыми телами. Днем он выполнял любую работу, которую ему поручали. Чистил палубу, перебирал старые вещи, помогал чинить мелкие металлические детали корабельного снаряжения. Его руки, привыкшие к тонкой и осторожной работе, быстро покрылись мозолями и мелкими порезами. Но Мак не жаловался. Он боялся, что, если начнет спорить, капитан просто оставит его в ближайшем порту.
Но хуже всего было, когда на камбузе разжигали большой огонь. Каждый раз, когда он слышал треск дров или чувствовал запах дыма, его накрывало паникой. Он забивался в самый темный угол, закрывал уши руками и шептал извинения, раскачиваясь из стороны в сторону.
Матросы считали его странным, почти безумным. Кто-то смеялся над ним, кто-то пинал, проходя мимо. Он не огрызался. Он просто молчал и продолжал работать, драя палубу до блеска, словно пытаясь смыть с себя сажу прошлого.
По ночам Мак почти не спал. Ему постоянно снились горящий дом, голос матери и тяжелые шаги за дверью. Иногда он просыпался от собственного крика, а потом долго сидел неподвижно, боясь снова закрыть глаза. В такие моменты он доставал из сумки кусочек янтаря и держал его в ладонях. Это была последняя вещь, напоминавшая ему об отце и мастерской.
Корабль бросил якорь у восточного побережья Предела. Тогда это был не город, а грязный, шумный лагерь колонистов, увязший в снегу и мокрой земле. Капитан высадил всех пассажиров, бросив напоследок: «Дальше сами по себе».
Мак сошел на берег одним из последних. Он стоял на чужой земле, сжимая в руках сумку с инструментами, единственное, что у него осталось. Вокруг суетились люди, кто-то разгружал припасы, кто-то спорил из-за места для ночлега. Мак не знал, куда идти, к кому обращаться и как теперь зарабатывать себе на жизнь.
Идти ему было некуда. Но он точно знал, что
назад не вернется.
Мак не кует. У него нет тяжелого молота, огромной наковальни или горна, пышущего жаром. Его ремесло заключается в тонкой, почти ювелирной работе. Он чинит кольца, подвески, застежки и мелкие металлические детали, орудуя крошечными напильниками, тисками и пинцетами.
Привычка к аккуратности осталась у него еще со времен работы с отцом. Каждый инструмент должен лежать на своем месте, а рабочий стол всегда должен быть чистым. Мак плохо переносит беспорядок и может потратить немало времени на поиски подходящего места для какой-нибудь мелочи. Он предпочитает работать в одиночестве, когда никто не стоит за спиной и не торопит его.
С огнем он сталкивается редко, используя лишь маленькую плавильную чашу для пайки. Он не впадает в панику при виде пламени, но относится к нему с затаенной, болезненной осторожностью. В его мастерской всегда идеальный порядок, а рядом с местом плавки обязательно стоит ведро с водой или песком. Перед тем как зажечь огонь, Мак несколько раз проверяет, нет ли рядом ничего, что могло бы загореться. Даже закончив работу, он еще какое-то время следит за тем, чтобы всё окончательно остыло.
Когда он работает с металлом, то тихо, себе под нос, шепчет извинения. Он делает это неосознанно, словно просит прощения у кого-то за то, что вообще посмел зажечь огонь, который когда-то забрал у него всё.
Несмотря на пережитое, Мак не разлюбил свое ремесло. Скорее наоборот, работа стала для него одним из немногих способов отвлечься от
воспоминаний. Когда он держит в руках знакомые инструменты, ему хотя бы ненадолго кажется, что всё по-прежнему. Что за соседним столом сидит отец, а мать вот-вот заглянет в мастерскую и позовет их ужинать. Но стоит ему поднять глаза, как это чувство исчезает. Теперь рядом никого нет. И Мак снова опускает голову, стараясь сосредоточиться на маленьком кусочке металла перед собой.
Мак родился в поселении манферратов на границе Хакмарри, недалеко от Крученя, в месте, где леса стояли глухой стеной, а местные люди смотрели на его сородичей с плохо скрываемой неприязнью, называя их за глаза «полукровками» и «испорченными». Но в их доме всегда пахло теплом, металлом и чем-то неуловимо прекрасным. Его отец был ювелиром. Не простым кузнецом, кующим грубые подковы для лошадей, а настоящим художником, умеющим превращать куски серебра и золота в тончайшие, изящные узоры. Мать была человеком. Именно она назвала сына Маком - в честь простого красного цветка, который пробивается сквозь землю и растет даже на выжженной, мертвой земле. Настоящее морфитское имя, данное отцом, он не произносит и не пишет. Оно осталось там, в Хакмарри, под слоем пепла. Для всех вокруг он просто Мак. Если кто-то спросит о происхождении имени, он лишь коротко, едва слышно ответит: «Как цветок». И замолчит.
После пожара он не остался в Хакмарри. Там больше нечего было делать. Он собрал уцелевшие инструменты, те, что были в кожаном свертке в погребе, взял кусочек необработанного янтаря, который отец готовил для чьего-то заказа, и ушел. У Мака не было денег на билет до Предела. У него не было ничего, кроме рук. Капитан корабля, старого, прокопченного брига, названия которого Мак даже не запомнил, оглядел худого, дрожащего морфита и махнул рукой: «Будешь драить трюмы и чинить, что сломается. Отработаешь проезд, высажу».
Правила проекта
Руководства
Разделы игровых серверов
Технический раздел
Администрация проекта
Общая курилка
Творчество