Мощнейшие крепости, протянувшиеся вдоль гор. Северный ветер словно сам шептал детям, родившимся здесь, быть сильнее, когда те выбирались из утробы матери сквозь слёзы, боль и страх. Берта родилась в горном баронстве дома Вон Гюст. Здесь привыкли жить на стыке ремесла и войны: железо, уголь и редкие камни кормили людей не хуже хлеба. Крепостные стены и сторожевые башни напоминали, что Пограничье слишком долго было щитом страны. Люди сменялись, являя новые угрозы, а камень стоял, стоит и будет стоять до конца веков. 
Дом Вон Гюст держался на старой волькманской упёртости: порядок в бумагах, требовательность к вассалам, привычка решать вопросы силой, если иного подхода не находилось. В их владениях свято веровали во Флоренда. Умели говорить и делать правильно, так, как нужно, как требуют городские канцелярии и торговые гильдии. Тем не менее, горы и леса рядом не позволяли до конца вытравить старые страхи и суеверия, что изредка проступали в умах здешнего люда.
Иногда по весне, когда в ущельях сходили лавины и оголяли серые ребра скал, крестьяне и шахтёры оставляли у троп плоские камни с нацарапанными знаками или крошечные связки трав. Это не было открытым отступничеством от веры. Так, старые привычки. Многие, из разу в раз, делали вид, что не замечают. Баронству нужны были рабочие руки, даже если эти руки были суеверны.
Берта росла на фоне этого холодного быта. Детство её не знало широких, тёплых пространств, а только резкие подъёмы, вязкую грязь у подножий и серую стужу. Она рано поняла, что здесь ценят не красивую речь, а внутреннюю, да и внешнюю тоже, стойкость.
Воспитание девочки не было мягким. Её учили читать и писать, считать, понимать печати и расписки - документы ценились почти как оружие, потому что любой спор о земле, о рудной жиле или о пошлине мог дойти до судов королевства. Её учили держаться в седле и ходить по склонам так, чтобы не сорваться; учили видеть в металле не только красоту, но и цену труда. С ранних лет она, ненароком, но училась разбираться в драгоценных камнях. Одна из служек, в минуты тишины, по желанию самой Берты, иногда приходила к той и обучала музыке. Давала понимание игры на инструментах, но не могла позволить практики. Всё проходило в тайне от отца и матери, под страхом, что те подобное учение ей запретят, как ненужное.
Родительской заботы было мало. Тем не менее, была мать, что в глазах девочки являлась настоящим светом в этом суровом устройстве мира. В памяти Берты она оставалась не просто женщиной благородного дома - она казалась мерой правильности, редким человеком, возле которого можно было быть собой. Мать умела держать себя так, будто даже в каменной тесноте есть место достоинству: ровная осанка, ясный взгляд, аккуратные руки. И Берте это в ней нравилось. Она говорила мало, но каждое её действие, каждая бытовая забота, - от того, как она распределяла припасы на зиму, до того, как принимала просьбы подданных, - складывались в глазах дочери в образ почти непогрешимый. В то время ещё юная дочь барона Вон Гюста привыкла думать о этой женщине не как о живом человеке, а как о чем-то более высоком: если в баронстве и существовала справедливость, то она жила именно в материнских поступках.
Отец, барон Геральд Вон Гюст, воспринимался Бертой иначе. как тяжёлая часть ландшафта, неотделимая от крепостных стен и приказов. Он редко проводил с ней время, а когда являлся в комнату, вызывал, скорее, страх и неприязнь. Холодные руки не позволяли тянуться к ним, тяжелый взгляд заставлял покинуть даже собственное пристанище. Барон был из тех волькманов, что привыкли подчинять и требовать, и чем больше возрастало его влияние, тем меньше оставалось в нём гибкости. Берта росла, наблюдая не героический образ властителя, а усталое, раздражённое существо, которое умеет только брать. День за днём это откладывалась в её памяти, формируя образ всех мужчин по одному единственному и главному в её жизни - отцу.
…
Со временем в доме перестали быть тайной вещи, которые обычно прячут под ковром. Геральд был бесплоден. Или почти бесплоден. Дочка оказалась последним и единственным ребёнком. Об этом она сама узнала случайно, от одной из служек. Для барона горного предела это становилось внутренним позором, который он не мог вынести и потому вымещал на всём вокруг. Неудачные попытки зачатия сыновей он переживал не как несчастье, а как личное оскорбление со стороны мира - и отвечал миру грубостью. В глазах дочери он делался всё более жалким и всё более отвратительным. В собственных мыслях она всё чаще называла отца бесплодным - не только телом, но и духом.
Берта видела, как отец позволял себе унижать людей без необходимости, как он мог сегодня требовать благочестия, а завтра топтать чужое достоинство. Фигура отца сформировала общее видение мира. Девушке, по мере взросления, стало казаться, что всё мужское в доме и вокруг, - стражники, приезжие наёмники, оружейники, судейские посыльные, - несёт в себе одну общую черту: право распоряжаться чужим телом и чужой судьбой. Даже когда эти мужчины были честны в ремесле, даже когда рисковали жизнью в горах, за ними, в глазах Берты, тянулся тот же след грубой уверенности, что женщина существует как приложение.
Поэтому и материнский образ в её сознании становился всё более священным. Мать терпела отца не потому, что была слабой. Наоборот, потому что была сильна подобную ношу вынести и не превратиться в подобие своего мужа. Любая материнская усталость трактовалась дочерью как след мученичества, любая уступка - как мудрость. Так, незаметно для самой Берты, любовь к матери перешла границу обычной привязанности и стала поклонением: мать казалась последним доказательством, что женщина может оставаться чистой в мире, где мужская власть постоянно пачкает всё вокруг.
…
Чем старше она становилась, тем яснее виделся ей один и тот же узор: женщины в баронстве работали молча, жили в зависимости, спасали дом своим терпением; мужчины же - распоряжались, требовали, делили добычу. Из этого и вырастало настроение, которое многим позднее в ней окрепло до убеждения: она начала заранее ненавидеть мужчину как угрозу. Ей хотелось жить так, чтобы никогда больше не быть чьей-то “частью имущества”.
Разногласия с отцом со временем уже не нуждались в поводе. Любая мелочь становилась для него причиной давить. В самом грубом своём проявлении это выражалось в попытках отца “решить” её будущее. Деве это не нравилось от слова совсем. Не видя иного выхода выпутаться из крепкой хватки своего отца, - Герольда, - в какой-то миг она стала день за днём вынашивать план побега.
...
В решающую ночь Берта украла у отца перстень с рубином и бежала прочь в одном из обозов. Дева забрала символ отцовской власти ради собственного пропитания, отправившись в новую, как ей виделось, благостную жизнь.
…
Первые недели на дороге выбили из неё всю романтику, научили её тому, чему не учат в баронских залах. Деньги таяли быстро, не так, как в сказочных историях. Уважение к титулу исчезло мгновенно, стоило ей оказаться вне пределов родного баронства, перстень не помогал.
Продать его означало вызвать вопросы, оставить след, - дева поняла это уже после побега. Из-за этого она держала рубин при себе как последнюю нитку безопасности. Жила на мелочи, случайных подачках и унизительных уступках, на которые прежде не согласилась бы ни за что.
Спустя время таких скитаний, в одном из городков, где людской поток был достаточно грязным и равнодушным, чтобы проглотить чужую беду, не имея иного выбора, Берта угодила в публичный дом.
…
Три месяца в публичном доме отучили Берту верить в доброту и человеческую милость. Когда её тело стали превращать в заработок другие, это окончательно утвердило в ней то, что прежде было лишь чувством: недоверие и неприязнь к мужскому началу. Ненависть, выросшая в отцовском доме, перестала быть подростковой яростью и стала убеждением, что, в свою очередь, было подкреплено опытом.
Дочь барона держалась на собственном упрямстве и внутреннем стержне. Берта берегла перстень, пряча его так, будто прятала не рубин, а собственное имя. Со временем, она перестала ждать спасения, поняла, что угодила в эту яму саму и лишь ей из неё выбираться. Тем не менее, случай предоставил совершенно иной шанс.
…
Время от времени, в публичный дом стала захаживать одна дама, имеющая собственный достаток, полученные упорным трудом и потом. Берта ей приглянулась. Они часто проводили часы вместе, разговаривали. Дочь барона узнала, что та являлась ювелиром. Сама же в ответ рассказала и свою историю. Слово за слово, по прошествию месяца, Ювелирша забрала Берту к себе подмастерьем.
…
Проживая у своей новой наставницы, Берта училась у неё ювелирному ремеслу. Её руки, привыкшие к холоду и камню, оказались вполне пригодны для работы. Она быстро усвоила уроки аккуратности, терпения и точности. С самого начала она стала заниматься непосредственной продажей изделий своей наставницы, параллельно тренируясь с дешёвым сырьём. День за днём, неделя за неделей, Берта улучшала свои навыки. Ей нравилось подобное, творческое занятие, а потому она с большой охотой трудилась, наконец освободившись от гнёта, что преследовал её всю прошедшую жизнь.
Параллельно с этим, наставница учила её фехтованию, как дорожной необходимости. Дочь барона была благодарна и показывала всю отдачу во время тренировок. Начиная обучение с движений, продолжая взмахами клинка, она чувствовала, как постигает умение, что ранее, кажется, было исконно мужским, а отныне становится и женским. Ей нравилось это и придавало сил. Ставя на грациозные движения, Берта раз за разом вспоминала свою стойкую мать. Что она, что нынешняя наставница - были для неё примером силы. Они помогали деве двигаться дальше.
Со временем обучение стало смешиваться. Руки, поставленные напильником и штихелем, оказались устойчивее в ударе; глаз, натренированный на камень, лучше замечал чужое движение. Наставница дополняла это практикой. Помимо всего прочего, Берта училась держать лицо, не показывать усталости, запоминать имена и долги.
…
Перелом в их жизни наступил тогда, когда у наставницы начали неметь пальцы. Сначала это выглядело как усталость. Потом появились пятна, которые она прятала под рукавами и перчатками, и нежелание выходить к заказчикам при ярком свете. Для ювелира потеря чувствительности в руках означала конец ремесла раньше, чем конец жизни. Таким образом, всё стало идти под откос, наставница Берты постепенно стала чахнуть под давлением болезни.
Именно тогда дочь барона стала учиться быстрее, чем когда-либо. Ей начали отдавать настоящие заказы, - потому что было некому, - сначала простые, затем всё более ответственные, и исправлять не руками, а указаниями со стороны. Наставница стояла рядом, смотрела и говорила, что делать, а делала уже Берта. Она закрепляла камни, паяла тонкие швы, выправляла оправы, вела счёт и принимала заказчиков, пока мастер всё реже показывалась людям. Три месяца этой работы дали ей больше, чем предыдущие годы ровного обучения - потому что учили не в спокойствии, а под страхом ошибки, от которой зависело, будет ли у них обеих хлеб.
…
В конце концов, закончилось все нетривиально. Наставница слегла и погибла от болячки. Её долги упали на плечи юного подмастерья, а Берта никак не могла их потянуть, особенно в условии скорби по погибшей. Собрав свои вещи, и тот самый, давний перстень, она сбежала вновь. В этот раз бежала дальше. Добравшись до порта, пробралась на первое же попавшееся судно, отдав капитану украденный перстень. Плыла долго, сама не знала куда. Так и попала в Предел.
…
Попав на совершенно новые земли, Берта Вон Гюст, дочь фрейхетландского барона, оказалась на землях Праварского Маркизата, где довольно скоро смогла сыскать себя некоторое имя, занимаясь любимым делом, оставленным ей наставницей. Пользуясь статусом своего отца и собственными трудолюбивыми пальцами, дева открыла ювелирную лавку, которую поддерживает и по сей день. Следствием упорного труда и символом её внутреннего стержня, силы, стало возведение её в титул рыцарей нынешним бароном Виленских земель Аугосто Гильотиной. Начиная с нынешних пор, Берта более не являлась потерянной девой, покинувшей дом. Она имела собственный дом, герб и уважение. И это питало её к новым свершением сильнее, чем любые богатства.
Правила проекта
Руководства
Разделы игровых серверов
Технический раздел
Администрация проекта
Общая курилка
Творчество