Я смешал оттенки крови - нежно красный и бордовый, свечи на воск растеклись. И лицо скорчилось от боли..OOC
Имя и прозвища: Чоу-Чоу (детское имя), взрослое официальное имя - Чоу Хайфэн ("Морской ветер"). Прозвище - 粉碎者(Смэшер), "Разрушитель"
OOC ник:Создам
Раса: Человек
Возраст: 26 лет
Вера: Номинально придерживается учения Пути Перемен (философия равновесия), но давно извратил его до своей теории "гармонии через разрушение".
Внешность: Чёрные, прямые, слегка длинные волосы. Лицо аристократичное, тонкое, почти кукольное - высокие скулы, прямой нос, губы всегда чуть приоткрыты в полуулыбке. Глаза выцветшие, холодные, синие, как зимнее небо над Тайцзи. Худощавое, жилистое тело скрыто под дорогой, но неброской одеждой: шёлковые рубахи тёмных тонов, длинные халаты с вышивкой драконов, перстни с нефритом. Всегда идеально чист, пахнет ладаном и сандаловым деревом. Даже после убийства - особенно после убийства - он выглядит так, будто только что вышел из ванной.
Характер: Внешне, воплощение обаяния. Говорит тихо, плавно, улыбается в нужные моменты. Он слушает собеседника так, будто тот - центр вселенной. Он дарит комплименты, касается рук, смотрит в глаза. Женщины верят ему. Всегда. До самого конца. Внутри черствость, заполненная только желанием видеть страх, боль и притворную любовь в глазах умирающих. Он не испытывает ненависти к жертвам - они для него просто кисти и краски.
Таланты, навыки: Абсолютное обаяние и манипуляция, знание психологии (особенно женской), умение выслеживать и подглядывать, гибкость и акробатичность, владение коротким клинком (часто использует цзянь - прямой меч), но предпочитает руки и грубую физическую силу в момент разрывания. Хорошо разбирается в ядах и снотворных (наследие аптекарского дела в семье).
Слабые стороны, уязвимости: Шизофрения (голос убитого брата постоянно комментирует его действия), страх быть по-настоящему отвергнутым (поэтому он и убивает - чтобы услышать "люблю"), не может сопротивляться женским слезам - потому что это искажает "чистоту момента", иногда впадает в кататонический ступор, когда голос брата слишком громок.
粉碎者 (Смэшер)
Меня зовут Чоу Хайфэн. Морской Ветер. Но это имя для тех кто знает меня ближе, правда таких нету вовсе, так что это стало моим настоящим именем.. В провинции Дан, в славном городе Тайцзи, я был просто Чоу-Чоу. Вонючка.
Функциональные роли - Воин Выпускник | Маньяк
Все началось с крика. Не сразу, нет, сначала было липкое, теплое, как будто кто-то вылил на меня ведро киселя. Я лежал, не двигаясь, и слышал не звук даже, а вибрацию, как будто дом за стеной рушится, и все это летит мне в уши, в грудь. Это случилось в Тайцзи, большом городе на границе Поднебесной, на улицах ходили зажиточные торговцы, а женщины носили длинные халаты и волосы завязывали в тугие узлы. Время, когда стража проходила по рынку с медными колокольчиками, а прохожие бросали монеты у храмовых врат, чтобы задобрить духов. Мать почему-то не брала меня на руки, только дышала тяжело, и я чувствовал что-то не так. Потом крик, резкий, будто ломают что-то внутри. Я не понимаю почему, но вместо того чтобы заплакать, я просто смотрел. Не на свет, не на людей вокруг, а куда-то вверх, и все было размыто, будто через воду. Говорят, у меня были странные глаза. Синие, как будто старое стекло, в котором отражается небо перед дождем. Она посмотрела на меня и отвернулась, сжалась. "Демон..." услышал я, не сразу понял, что это про меня. А потом все смешалось: шумы, тени, запахи. В комнате пахло кровью, железом, потом чем-то сладким, как будто кто-то раздавил грушу в самом углу. Я не помню, плакал ли. Кажется, нет. Было только это вязкое ожидание, как будто еще ничего не началось, а уже хочется, чтобы кто-то поджег лампу, что-бы кто-то выпустил свет наружу.Потом всё стало тянуться медленно. Дни, когда мать не смотрела на меня, а я лежал, смотрел в потолок, слушал, как капает вода где-то за стеной. Иногда до меня доносился её голос не слова, а именно голос, как будто кто-то шепчет под дверью. Она редко подходила, всегда со страхом, будто ждала, что я брошу в неё чем-то тяжёлым. Я не понимал, почему так, но со временем привык. Было много сна, много одиночества, много запахов мокрых полотенец, старых простыней, иногда дыма, если соседи жгли траву на дворе. Через три года говорят, это был вечер, всё снова смешалось. Я не видел, только слышал: резкие шорохи, удары, потом тишина. Потом снова запах уже не груши, а чего-то кислого, как старое вино. Мать, говорят, придушила отца. Потом стража, шум, голоса за окном, цепи. Я просто сидел, смотрел в одну точку, и не думал ни о чём. Мне было всё равно, кого уводят, кого оставляют. Мать умерла в тюрьме. Я даже не понял, когда это случилось. Просто однажды стало очень тихо. Я долго лежал, слушал, как скрипит кровать, и не мог понять жалко мне её или нет. Наверное, нет. Просто не было ничего.
Потом меня забрал дядя. Аптекарь, важная шишка, три жены, дом большой. Я ему не был сыном, просто так чтобы соседи не болтали. Не бил меня, нет. Просто сажал в подвал на цепь, пока не выучу новую пачку иероглифов. "Голоден? Вот выучи тогда поешь." Вот и грыз стены вместо хлеба. Через месяц уже всё равно было, где я. В подвале хоть не надо никого изображать. Я учил, потому что жрать хотел. Дядя забыл меня в подвале на три дня думал, характер выковывает. А мне уже всё равно было, не хотел вставать. Там спокойно, не надо улыбаться. Голод учит лучше любых слов. Дядя хотел из меня человека сделать. А вышло - будто зверь без клетки.
Когда мне стукнуло двенадцать, у дяди родился настоящий сын.
Чоу Вэй. Розовый, пахнущий молоком, наследник. Дядя чуть ли не в жопу его целовал, таскал на руках, целовал в лоб, заваливал игрушками. Я смотрел и улыбался. Одна из его дурных тёток спросила. "Ты любишь братика?". Из пасти моей вырвалось "Очень. Я его никогда не брошу". И я не врал. Я нянчился с ним, учил читать, водил на рынок. Он тянулся ко мне, звал "Старший братец Чоу-Чоу". Он единственный кто смотрел на меня без отвращения и страха. А потом появилась она. Линь, дочь торговца шёлком. Длинные чёрные волосы, тонкие пальцы, смех - будто колокольчики звенят. Я влюбился сразу. Или, может быть, просто решил, что теперь должен был влюбиться, как все нормальные люди вокруг. Следил за ней, запоминал, в каком часу она выходит гулять, что ест, о чём шепчется с подругами. Порой ловил себя на странной бесцветной пустоте вместо чувства и пытался угадать, как должно было быть на самом деле. Через месяц подошёл и отчеканил "Ты прекрасна". Она ухмыльнулась и ушла. Все же она выбрала моего брата. Чоу Вэй был младше, он был другой, отличался от меня. Глаза блестели, а не смотрели, как у трупа. Я видел, как они целовались за пагодой. Слышал её шёпот "Ты такой нежный, не то что твой брат… он выглядит как мертвяк, фэ-э..".
В ту ночь я впервые услышал Голос. Сначала он шептал прямо в затылок "Она права. Ты пустой". Потом рассмеялся "Но ты и сам это знал, да?" Я и сам не знаю, что это было голос из глубины моей головы, или что-то совсем другое. Может, это был кто-то извне, а может, просто моя собственная тень, заговорившая в тот момент. Иногда мне кажется, что он живет внутри меня с самого рождения, а иногда что это просто игра разума, придумка, чтобы оправдать всё, что я делаю.
Три ночи я сидел в своей комнате, слушая, как тикают водяные часы. Капля. Капля. Капля. Каждая била в висок, обматывала шею удавкой. Я думал о том, как она смотрит на него, как касается его щеки. В груди скапливалась липкая тяжесть, почти жалость, почти зависть. Внутри будто шипел тонкий голос: "Почему не ты, почему всегда кто-то другой". Я пытался понять, откуда во мне эта пустота или глухой холод как будто эмоции были где-то рядом, но не мои. Я задавал себе вопрос: что будет, если исчезнет он? Пропадет ли этот лед, освободится место или станет еще хуже? Никогда не было ответа, только это тупое недоумение, растущее вместе с раздражением и тенью.
На четвёртую ночь я встал, взял нож и пошёл. Они лежали в постели. Она на его плече, он обнимал её за талию. Я смотрел минут десять, а может, двадцать. Хотел запомнить всё, лунный свет на её волосах, как поднимается и опускается его грудь, как пахнет в комнате - ладаном, потом и цветами. Странно, что в такие минуты приходит не ненависть, а какое-то болезненное восхищение: всё настоящее и живое всегда принадлежит другим. Шагнул вперёд. Вэй проснулся первым. Увидел меня. Заорал. Я ударил его в горло, чтобы замолчал. Кровь брызнула на подушку, на её лицо. Она распахнула глаза. Завизжала. Я зажал ей рот... -"Не бойся" выдохнул я.. "Ты же меня любишь?". выкрикнула - "Нет!" она билась, кусала ладонь. "Отпусти! Чудовище!" Я ломал её медленно, очень медленно. Сначала сломал пальцы по одному. Хруст. Крик. Потом рёбра. Хруст. Слёзы. Она выла, умоляла, плевалась кровью. Тут, среди её криков и паники, мелькнула мысль: сколько в человеке правды одну секунду, одну последнюю тонкую нитку? Я слушал её мольбы, и было ощущение, что не я её казню, а кто-то другой, во мне или рядом. Я почти ждал, что вот сейчас появится чувство облегчения, триумфа, сожаления хоть что-то, кроме холода, спутанного с интересом. Ждал, а ничего не приходило, кроме желания смотреть до конца. А когда я сдавил горло, вдруг прохрипела "Я… люблю… тебя…" Это было ложью, самой красивой ложью в моем мире. Честно это было красиво, тогда я испытал что-то непонятно, как описывают люди - бабочки в животе. Я рванул горло зубами. Вкус крови смешался со слезами. Я чувствовал, как пульс замирает под пальцами, как стекленеют её глаза. Голос в затылке произнёс "Теперь я всегда буду с тобой. Ты сам меня позвал." Я сидел рядом с телами до рассвета. Потом умылся, переоделся и пошёл завтракать. Дядя спросил, почему глаза красные. Я ответил, что плохо спал. Чоу Цзянь не пошёл в стражу. Он заплатил. Много. Тела упаковали в мешки, вывезли за город и сожгли. Меня заперли в подвале на месяц "Ты позоришь наш род" сказал он, стоя на ступенях. "Ты хуже дворовой псины". Я улыбнулся сквозь грязь и голодные коросты "Я люблю тебя, дядя". Он плюнул мне в лицо и ушёл. Он не убил меня. Может, боялся, что моя смерть привлечёт внимание. А может, надеялся, что я сгнию сам. Я не сгнил. Привык. В подвале вспоминал её лицо сначала боялась, потом будто поняла всё, смирилась. Может, я и правда её освободил. Смешно. Решил, что теперь так и буду делать чтобы никто не врал, ни себе, ни мне.
Прозвище Смэшер придумал не я. Кто-то из стражников, нашедших тело, буркнул "Кто-то разбил её, словно фарфоровую вазу". Смэшер - Разбить. Мне понравилось. Я - тот кто крушит, тот кто разрушает. Это прозвище как отпечаток, маска из шума и страха, которая легла на меня с того дня. Мне казалось, будто в этом имени есть правда, которую я чувствую внутри: когда что-то ломается, становится проще, будто сам мир становится тише и честнее. Иногда думаю, что это не только про тех, кого я уничтожал – я разбивал и себя, слой за слоем, пока внутри не осталось ничего живого. Смэшер – как знак на лбу, напоминание, что у меня больше нет другого пути. Я принял это имя, потому что оно честнее всех других, что мне когда-либо давали. После той ночи я стал охотиться. Не сразу, не по плану просто так вышло. Иногда неделями никого не трогал, просто смотрел. В Тайцзи хватает женщин бедных, богатых, смешных, злых. Все чего-то ищут, все хотят, чтобы их любили. Думают, встретили особенного. А я просто смотрю на них и понимаю: ничего особенного нет. Обычно всё просто: познакомился, втерся в доверие, увёл в тихое место. Оружие не ношу, руки сами помнят, как ломать. Иногда даже не злюсь, просто делаю, что делаю. Перед концом почти всегда спрашиваю: "Скажи, что любишь меня". Обычно говорят. Им проще соврать, чем терпеть. Первая была дочка ювелира. Тихая, вся в шрамах, будто изнутри уже надломленная. Я ей подыграл: сказал, что тоже на дне, тоже хотел бы исчезнуть. Она пришла ко мне сама. Мы пили, она плакала, я гладил её по голове. Потом связал и разбудил. Скажи, что любишь меня. Она заорала. Я сломал ей палец. Потом ещё. Она выла, пока не сдалась. Потом я сделал, что хотел.
Второй стала вдова торговца рисом. Возраст, одиночество, много разговоров про жизнь. Я прикинулся тем, кто ищет совет, наставление, просто чтобы быть рядом. Вытащил её за город, старый храм там спокойно, никто не помешает. Она сначала смеялась, думала, я шучу. Потом я сломал ей колено. Поняла, что всё по-настоящему. Крик, слёзы, потом тишина. Когда всё закончилось, она посмотрела на меня и будто хотела что-то сказать, но не смогла. Я запомнил этот взгляд. Иногда Голос в голове издевается, мол, "ты же больной". Да какая разница. В жизни я обычный улыбаюсь, слушаю, цветы дарю, даже стихи читаю. Все думают, что я нормальный. А ночью всё наоборот. Жду, когда кто-то поверит, когда можно будет снять маску. В этом весь смысл. Не в философии, а в том, что всё повторяется и никто не замечает.
Дядя всё понял. Не про дурачка Чоу-Чоу, а про Смэшера. Про исчезновения. Он не был глупцом. Вызвал меня в кабинет, закрыл дверь.. "Ты должен уехать. Навсегда." "Куда?" "За море. В Предел. Говорят, там плевать на таких, как ты. Хоть обосрись мне всё равно." Он купил билет на торговое судно, идущее в колонии. Дал мешок серебра, новое имя Чоу Хайфэн, Морской Ветер. И сказал напоследок "Если вернёшься, убью своими руками". Я кивнул. Обнял его. Он не отстранился, глупый старик меня боялся. Я прошептал в его седую щёку "Я люблю тебя, дядя". Я услышал плач, почувствовал слезу которая упала. Впервые в жизни я видел слёзы на его лице. "Он тоже боится тебя", заметил Голос. "Значит, тоже любит." Корабль отчалил на рассвете. Я стоял на палубе, смотрел, как тает берег. Ветер трепал волосы. Заокеанье ждёт. Новые лица. Новые голоса. Новые признания в любви.
Многие считают меня сумасшедшим. Может, так и есть не знаю. Мне проще, когда всё по полкам: если что-то ломаю, значит, так надо. Я не ищу смысла, просто делаю, что выходит. Иногда ловлю себя на мысли это я или всё вокруг просто гниёт и рушится само? Голос брата теперь молчит. Мы оба смотрим на мутную воду, слушаем, как хлопает ветер. Где-то там, впереди, кто-то ещё живёт. Может, я снова кого-то встречу, и всё повторится а может, нет. Неважно.
Эпилог. Философия разрушения
Любовь хрень это всё. Люди врут про чувства, пока не прижмёт. Только когда конец, тогда и выдавят что-то настоящее. Эти слова "я люблю тебя" пустые, пока не остаётся ничего, кроме страха. Тогда они молят, договариваются, хватаются за жизнь. Я для них последний, кто слушает. Я ломаю, и только тогда слышу, как они перестают врать. Всё просто: правда рождается, когда больше нечем торговаться. И всё же иногда я думаю: а вдруг я ошибаюсь? Может быть, есть такие, кто не испугается, кто скажет честно раньше, чем почувствует холод у горла. Может, я просто не встретил их, или не хотел видеть. Иногда кажется, что я скорее ищу оправдание своим поступкам, чем настоящую правду. Может, за всеми этими криками всё равно остаётся что-то, до чего мне никогда не дотянуться.
Сводка Маньяка
Чоу-Чоу движет искалеченное, болезненно искривлённое понимание любви. С детства он был лишён тепла, заботы, принятия - мать сразу отвергла его, дядя обращался как с вещью, отец погиб от рук матери. Единственный проблеск человеческого отношения - брат, но и тот выбрал другую. После убийства брата и Линь для Чоу-Чоу любовь окончательно стала равна боли, страху и смерти. Ложное признание Линь, вырванное у неё перед смертью, стало для него "единственным настоящим": с тех пор он зациклен на этой формуле. Каждый раз, когда он слышит "я люблю тебя", пусть даже сквозь слёзы и страх, он чувствует мнимую близость, будто заполняет внутреннюю пустоту. Для него это не месть и не ненависть - это способ создать иллюзию связи. Он не способен любить по-настоящему и поэтому провоцирует ложную любовь, чтобы контролировать её, чтобы хоть как-то приблизиться к ощущению желанного тепла. Сам процесс убийства - это для него акт высшего творчества, момент полной власти.
Чоу-Чоу прошло в холоде и изоляции: мать считала его демоном и сторонилась, отец был равнодушен, дядя - жесток и расчетлив. Ему не досталось ни поддержки, ни ласки. Голодные, тёмные дни в подвале у дяди научили его терпеть и скрываться, быть незаметным и выносливым. Единственная настоящая привязанность - к брату, но и она была разрушена. Убийство брата и его девушки стало точкой невозврата: после этого в голове Чоу-Чоу поселился голос (персонификация совести и издевательства), а в душе закрепился паттерн - близость возможна только через боль и полный контроль.
Чоу-Чоу выбирает только молодых женщин, похожих на Линь: длинные тёмные волосы, хрупкие, тихие или с внутренней ранимостью. Иногда может выбрать иную жертву, если она вызывает сильную ассоциацию с матерью или цепляет эмоционально. Его метод всегда тщательно продуман: он наблюдает за жертвой, втирается в доверие, умеет быть обаятельным и незаметным. Похищение может быть мягким (угощение снотворным) или жёстким (увод в уединённое место). Ритуал не меняется: связывает жертву, требует признания в любви, и в зависимости от ответа - убивает быстро или мучительно долго. Для него важен момент "истины" - когда страх и боль выдавливают из жертвы слова, которые он жаждет услышать. Финал всегда одинаков: разрывание руками или зубами, тело в позе эмбриона, хризантема на груди, иногда - вырезанный иероглиф "粉碎" (разбивать). Трофеи - пряди волос, портреты жертв с подписью их кровью.
Чоу-Чоу - умный, образованный, но эмоционально калечный человек с нарциссическими и шизофреническими чертами. Он не чувствует вины или стыда, и не стремится понять чужую боль - ему важен контроль и иллюзия близости. Голос брата в голове - его внутренняя судья и вечный спутник, иногда насмешливый, иногда злой. Он умеет манипулировать людьми, вызывать доверие, всегда держит маску обаятельного молодого человека. Его истинная страсть - создавать "красоту" в момент смерти, когда ложная любовь звучит как правда.
Во внешней жизни Чоу-Чоу - тихий, воспитанный, немного меланхоличный молодой человек. Он может быть кем угодно: поэтом, лекарем, сыном купца. В обществе держится скромно, может поддержать разговор на любые темы, не выделяется. Люди ему доверяют, женщины находят в нём загадочность. После изгнания из Тайцзи он продолжает играть роль аристократа-изгнанника, помогает другим, легко входит в доверие, скрывает свою истинную сущность до последнего. Никто не подозревает, что за маской скрывается хищник, пока не становится слишком поздно.
Последнее редактирование:
