— Имя и прозвища: Морган Де Авальм.
— OOC Ник: keshamaniac
— Раса: Человек.
— Возраст: 24 года.
— Вера: Формальная световерка. Крещена, знает праздники, может отстоять службу, если припрет, но не верует. Не ходит в церкви, не читает молитв, не носит символов.
— Внешность: Темно-каштановые волосы средней длины, уложены небрежно - челка мягко обрамляет лоб, отдельные пряди выбиваются и падают на лицо. Серо-зеленые глаза с пристальным, чуть тяжелым взглядом. Аккуратные брови, прямой нос, губы с едва заметной естественной полнотой. Кожа бледная, без румянца.
Очки. Круглые, в тонкой металлической оправе. Носит постоянно, для работы. Без них видит плохо: вблизи все расплывается.
— Характер: Для мира тихая и незаметная. Не особо привлекает внимания. Говорит мало, голос ровный, негромкий. Милосердная как лекарь: с детьми - мягкая, терпеливая, почти нежная. Может отдать последнее, вылечить бесплатно, защитить. С женщинами - вежливая, но дистантная. С мужчинами - ровная, деловая, без тепла. Если мужчина ведет себя достойно - нейтральна. Если нет - не стоит и знать. Внутри имеет застарелую злость. Глубокая, тихая ненависть к мужчинам, которые бьют слабых. Она не способна никого простить. Никакого второго шанса. Глубокая злость, что превратится в ужасную месть. Из-за этого не ищет друзей, семьи, любви. Люди слишком жестоки. Доверие - роскошь. Надеяться можно только на себя.
— Таланты и навыки: Полевая медицина. Перевязки, швы, костоправство, обработка ран. Умеет вправить кость, зашить порез, остановить кровь, распознать гангрену. Карманничество. Крадет у пьяных, у пациентов без сознания, в толпе. Наблюдательность. Замечает детали, которые другие пропускают. Кто хромает, у кого дрожат руки, кто врет, кто боится.
— Слабости и уязвимости: Плохое зрение. Без очков плохо видит вблизи. Недоверие к женщинам. Все они ядовитые кобры. Ненависть к мужчинам-насильникам. Из-за гнева может сотворить глупости. Каждый раз, когда видит насилие, в ней включается беспощадность. Курение как главный успокоитель.
— Привычки: Проверяет пульс у всех, кого лечит, даже если уже понятно, что мертв. Способ убедиться, что работа сделана. Считает и пересчитывает монеты, которые крадет. Крайне любит этот звон. Пьет воду - не терпит алкоголь. Часто протирает очки, когда думает. Оценивает людей по одежде и речи.
— Мечты, желания, цели: Главная цель: Выжить. Найти место, где дети не страдают. “Излечить” всех мужчин, что только мешают ей осуществить эту цель. Скрытое желание: Покой. Место, где не нужно будет ждать удара. Свой тихий уголок, где можно будет снять очки и просто сидеть. Спать. Тайная тоска: Чтобы кто-то однажды посмотрел на нее и не отвел взгляда. Не пожалел, не испугался. Просто принял ее какая она есть и помогал. Она не знает, что с этим делать. Этого никогда не случится.
— Языки, которые знает персонаж: Хобсбургский: Знает и грубую речь и деловую. Письменность изучена. Флоревендельский: Понимает простую речь, может объясниться. Письменность не знает. Амани: Понимает простую речь. Письменность не знает.
— Дополнительные роли: Маньяк, Карманник, Полевой Лекарь.
Леса Хобсбурга. Лесной край, где густые леса подступают к деревянным стенам. Где зимы долгие, а лето короткое и серое. Именно тут, в этих порядках, в одном городке, каких много вдоль границы: несколько улиц, лазарет, казармы, трактир, церковь с почерневшим от времени куполом. Здесь жили солдаты, их семьи, родные, ремесленники, торговцы. Тут и уродилась маленькая Морган. Самая обычная девочка, что с рождения узрела размытые, неясные черты своих родителей. Столь еще юную ношу настигло не самое прекрасное людское проклятие - плохое зрение.
Семьей тоже она не может похвастаться. Родословная со стороны отца, Дариуса Авальм, были военными, поэтому и сам мужчина прославился не простым солдатом. Он был высокого зрения, с репутацией, с шрамами, которые он неохотно и показывал, скрывал. Во время одной из стычек с хакмаррцами он потерял левую руку по локоть. В то время Морган была еще малюткой. Рука смогла зажить, культя покрылась грубым ужасным рубцом. Жаль, что никому не нужен испорченный калека. В тот момент в нем что-то сломалось вместе с рукой. Он больше не мог держать двуручное оружие как раньше. Он не мог командовать, так громко и четко как раньше. Он уже не мог быть тем, кем был.
Он запил. Все начиналось потихоньку, в начале чтобы заглушить, затупить как душевную так и физическую боль. Потом - больше. Потом - каждый вечер. Вместе с алкоголем в его теле зарождалась и злоба, тихая, тяжелая. Сидя за обеденным столом с рюмкой, он мечтал о сыне. Второго мужчину в доме, что мог бы продолжить дело, прославлять их родовую и дальше, но судьба была иного мнения. У них родилась девочка. Дочь.
Мать Морган, Элира, была полностью противоположностью отца. Она была хирургом при службе. Работала с военными - обрабатывала раны, ампутировала, зашивала. Помогала всем, даже обычным людям: женам солдат, детям, старикам. Из-за частой работы она по многу отсутствовала - то в лазарете, то на выезде, то с ранеными. Дома, конечно же, бывала, но усталая, тихая и с алыми глазами от бессонницы. Она знала, что отец по пьяне мог поднять руку на дочь, даже не столь редко, но ничего не делала. Может быть сама боялась, а может просто привыкла терпеть, работая с не мало ужасными и больными на голову военными. Может, считала, что это так и надо. Морган видела как матушка заходит в комнату, просто проходя мимо плачущей от боли дочки. Это было больно. И это не забылось. Это не простилось.
Дома часто было голодно. Отец пропивал жалование, мать пропадала в лазарете, а еда в доме появлялась редко и не вовремя. Морган было лет семь, когда она впервые залезла в карман отца. Он спал за столом, храпел, голова на руке, а в кармане штанов лежали монеты. Немного, самые обычные - медные, но даже таке она вытащила три штуки. Тихо и осторожно двумя пальцами как училась у уличных бездомный мальчишек на улице. Отец благо не проснулся. На эти монеты она купила хлеба и кусок сыра. Съела все сама, не поделившись, испытывая первое время за это стыд. Потом - уже нет.
Обучение началось рано, когда Морган было около пяти лет. Тогда ее впервые привели в лазарет - низкое деревянное здание с земляным полом, пропитанное запахом крови, трав и спирта. Мать не позволяла ей еще полноценно работать, поэтому просто ставила ту рядом и говорила: “Подержи бинт”. Морган послушно держала и выполняла другие мелкие поручения. Она смотрела как мать промывает окровавленные раны, накладывает швы и вправляет кости. Стоны и крики солдат били по ушам. Ей потребовалось время, чтобы привыкнуть. Некоторые крики матерей, стоящие перед телом покойного мужа, до сих пор звучат противным звоном в ушах. Даже в более старшем возрасте.
К десяти годам она уже знала как остановить кровь и наложить самую простую перевязку. К двенадцати - какими отварами нужно пользовать в той или иной ситуации. К пятнадцати - как обработать гнойные раны, как вправлять вывихи, как зашивать порезы. Обучение некоторыми моментами, где приходилось разглядывать мельчайшие детали, стяжки, приходилось с трудом. Зрение в такие моменты подводило и было почти врагом. Мать обучала ее как отличить острую рану от безопасной, как понять, что человек умирает, что он пьян или отравлен. Много мелочей нужно было запомнить. Самое важное - кого нужно лечить в первую очередь, а кто еще сможет подождать своего часа.
Морган запоминала все. Она была внимательной, прилежной, послушной и тихой ученицей - насколько могла быть девчонка, которая не жаждала сидеть дома под тяжелой рукой отца. В лазарете она чувствовала себя более живой, нужной. Там ее хвалили, могли угостить. Она была кому-то полезна. Это было гораздо лучше чем дома.
Иногда, когда мать отворачивалась или уходила к другому больному, Морган подходила к тем, кто лежал без сознания. Раненые солдаты, пьяные, беспомощные. Она смотрела на их лица, на руки, на карманы и молча брала что хотела. Немного, всего пару монет, иногда кольцо, если оно плохо держалось на пальце. Но не все, чтобы не заметили. Только то, что можно было унести и не оставить пустого кармана. Гордится этим она не могла. Но уже и не стыдилась. Ей нужнее.
Хирургии деву не обучали - мать считала, что для это слишком рано для несформированной психики. Но даже Морган умудрялась изредка видеть как она вскрывает нарыв, как достает осколок из раны, как зашивает кишку. Для ее взгляда это было не столь жестоко. Ей даже было любопытно. Ей было интересно, но не потому что она стремилась стать хирургом и спасать жизни военных, вовсе нет. Она хотела понимать и запомнить, где можно было бы надавить или даже ударить, чтобы было больно. Боль. Ответная боль своему мучителю. Именно эта мысль закралась в глубине подростковой души. Первые корни.
Рядом с лазаретом часто гуляли дети. Мальчишки постарше, сыновья стражников и солдат, что играли в “войнушки”. Бились между собой деревянными мечами, кричали и дрались. И не редко они могли поиздеваться над слабыми: ставили младших и слабых сражаться против их, чтобы посмеяться и узнать кто сильнее. Морган была одной из этих тщедушных детей. Она сама соглашалась, поэтому ее часто ставили. Конечно, она согласилась, не потому что ей было любы эти издевка, скорее даже не понимала этого факта. Она искала повод, чтобы потренировать свои умения. Повод полечить детей. После каждой драки у кого-то были синяки, порезы, ссадины. Морган перевязывала их, обрабатывала раны, накладывала легкие компрессы. Не смотря на то, что они смеялись над ее очками, она молча продолжала продолжала практиковаться, попутно и сама тренируя методы боя. Ей было любопытно смотреть как некоторые отцы, даже после того как лишились пальца или ноги, с улыбкой, столь чистой и не ясной для Морган, обучать сыновей. Она не понимала эту улыбку. Не понимала, как можно улыбаться после того, как потерял часть себя. Ее отец почти не улыбался. Мог, но только если в его голову полезут приятные воспоминаний о прошлой службе. В остальное время отец лишь пил и бил. А эти улыбались и учили сыновей держать деревянный меч, поправляли им локти, хлопали по плечу. Морган смотрела на это и чувствовала что-то непонятное, от чего становилось горько во рту. Может, зависть. Может, злость. Может что иное. Она не знала какое подобрать слово для этого чувства. Столь странное и гнойное. Приходилось просто запоминать и молчать.
Морган, став постарше, продолжала драться с мальчишками, хотя и понимала, что не победит. Скорее всего, она продолжала этим заниматься, потому что хотела почувствовать, каково это. Ей было любимо познавать что-то новое. Хотелось узнать каково это быть воином. Да, она была слабее, но быстрее и хитрее. Знала куда бить и с какой силой. Мать, когда обрабатывала раны, показывала где у человека уязвимые места. Где тонкая кожа, где кость находится близко, где бьется жилка. Морган запомнила и когда мальчишка замахивался деревянным мечом, она легко била ему по пальцам, по локтю, под колено. Конечно, не сильно, но уверенно. Он много злился, кричал, что она жульничает, но та просто молчала. Ей было все равно. Она просто хотела почувствовать хоть малейшее преимущество и превосходство, чтобы ее так же на время оставили в покое, пока лечила их же.
Мальчишки так же часто не следили за кошельками. Они дрались, кричали, махали деревянными мечами, и монеты у них выскакивали из карманов, падали в пыль, а они не замечали. Морган молча подбирала. Не все, только те, что плохо лежали или были забыты. Иногда она таскала прямо из карманов, пока они были увлечены дракой. Они не замечали. А если замечали - кричали, что она воровка. Но она молчала, ведь ничего не сказала - ничего не докажешь.
У Морган была собака. Дофф. Вовсе не породистая, не так красива как у каких-то аристократов. Самая обычная дворняга, каких много бегает по улицам гарнизонных городков. Она подобрала ту на улице, когда деве было всего шесть лет. Так и вышло, что Дофф была с ней с самого детства. Друг с самого рождения. Она спала у ее кровати, ждала у лазарета, чтобы поиграть, бегала за ней по всем улицам, куда бы Морган не шла. Дофф была единственным существом, что было с ней с самого рождения. Росла вместе с ней. Она любила Морган просто так, не за что-то. Не потому что она была полезна, не потому что могла подать бинт или перевязала руку, а просто потому что она была. Была рядом проживала вместе с ней одну жизнь.
Были моменты, когда отец очередной раз бил Морган, а Дофф скулила и пыталась встать между ними. Пробовала защитить, хоть была сама маленькой, слабой и худоватой. Когда Морган плакала в углу, Дофф лизала ей руки своим шершавым вонючим языком, казалось, что бы поддержать. Всегда, когда девочке было плохо, Дофф оказывалась единственной кто была рядом. Единственная. Морган могла часами сидеть на прохладном осеннем полу, обняв собаку, и молчать. Грелась. Дофф тоже молчала, только тепло тихо дышала. Этого хватало для того, чтобы не сломаться в этом странном жестоком мире.
Но не все счастье длиться так долго как нам хотелось бы. Время убивает многое. Тогда Морган было шестнадцать, когда отец убил Дофф. Он был пьян сильнее обычного. Девица уже перестала понимать из-за чего началась ссора, поэтому лишь молчала. Помнила только как отец схватил Дофф за шкирку, как та скулила, как он ударил ее о стену. Первый раз. Второй. Другой. Третий. Морган кричала, пыталась оттащить его, вцепилась в его руку до побеления костяшек, ногти вцепились в его кожу, но он был сильнее. Руки грубо били собаку покуда та не затихла. Покуда псина не перестала сопротивляться. Потом бросил ее на пол, как какой-то мусор, и ушел. Морган сидела рядом с телом Дофф всю ночь.. Она не смогла заплакать. Она просто молча смотрела. Рука поглаживала ее по шерсти. Холодная.. Что-то в ней тогда сломалось. Так медленно, тихо, без треска и крика.
Не каждый сможет забыть и отпустить такое. Она же не смогла его простить. И даже не потому что он регулярно мог избивать ее - к этому она привыкла. Привыкла ждать удара, привыкла закрывать голову руками, привыкла молчать и сдерживаться. А потому что он убил единственное существо, что ее любило. Единственную, кто ее воистину решился оберегать и сопротивляться жестокости мира. Она перестала верить, что таких, как он, можно исправить. Их можно только “вылечить”. То есть убрать..
Одиночество. Глубокое одиночество и странная пустота возникла в груди после потери любимого друга. В голове туман. Она ничего вовсе не планировала. Просто однажды, когда отец очередной раз напился и уснул за столом, она взяла из маминой сумки склянку с настоем из каких-то трав. Вещество влилось в вино. Совсем немного. Но он выжил. Просто проспал дольше обычного и на утро испачкал полы в блевотине. Вид был ужасным, но одновременно чувствовалось что-то странное в груди. Некоторый слабоватый сладкий привкус власти, возможности самой принимать какое-то решение. Она самостоятельно могла решить, проснется он или нет. Это одурманивающее и сладкое чувство, опьяняющее чувство, хоть она и не пила вина, держалось во рту еще долгое время.
Потом пришел и страх. Напряжение. Но не от отца - его она не боялась уже давно, потому что бояться можно только того, кого не знаешь, а она его знала слишком хорошо. Она испугалась себя. Испугалась своих мыслей, противоречащие обещаниям истинного лекаря. Испугалась того, что ей это понравилось. Того, что она сидела и смотрела как яд смешивается с алкоголем, как меняется цвет вина, как отец дышит, и думала про себя: а если добавить еще? Если увеличить дозу, что будет? Она прогоняла эту мысль раз за разом, не испытывая стыда.
Через несколько недель она взяла уже крысиный яд. Тот, которым их семья травили крыс в подвале. Подсыпала в алкоголь. Доза стала больше. Отец выпил все залпом и лег. Мужчина лег и больше не смог встать. Смерть списали на остановку сердца от пьянства. Никто даже не задавал вопросов. Возможно, мать и догадалась, но промолчала. Морган так просто смогла отравить и убить того, кто всю жизнь травил ее собственную жизнь и остаться невиновной. Настолько просто можно избавиться от вредителей и очистить этот мир от них. Она поняла для себя: не так страшны маньяки, которых обвинят и казнят, как лекари, которые за свою “ошибку” останутся невредимыми и целыми.
Через два дня отца похоронили. Морган стояла у могилы и смотрела на деревянный крест и ничего не чувствовала. Ни горя, ни радости, ни сожаления, только столь спокойную и сладкую тишину. Без слез и криков. В этой тишине она впервые за долгое время смогла спокойно ровно дышать. И не только, потому что его не стало, а потому что она поняла на сколько много возможностей и контроля в ее руках. Ей нужно было больше знаний.
После смерти отца Морган осталась с матерью. Ей было семнадцать. Она продолжала работать в лазарете, но теперь уже больше, чем раньше. Мать сама начала угасать: тише, медленнее, чаще уставала, подолгу сидела у окна и смотрела в одну точку. Поэтому Морган брала на себя больше работы, лишь бы оставаться с пропитанием и возможность купить себе более качественные очки. Лечила солдат, их жен, детей. Со временем у нее сложилась репутация тихой, аккуратной и очень прилежной девочки.
Среди военных, к сожалению, полно люда подобных ее отцу. В гарнизоне был один солдат - сержант, грубый, любящий под выпить, с тяжелыми кулаками. Он не уважал женщин, бил жену и смел еще приставал к матери Морган. Та держалась за единственную работу, как могла, поэтому ей приходилось терпеть и закрывать глаза. Морган, став старше, стала наконец-то замечать это, но не сразу. Сначала просто смотрела, как он кладет руку на плечо матери, как мать сжимается, как отводит взгляд и напрягается. Морган было противно. Она не понимала, почему мать терпит - в начале отца, а теперь и какого-то сержанта. Видимо Бог наградил ее терпением. Морган же стала постепенно лишаться этого чувства.
Однажды, ночью, после малой бойни, сержант попал раненый, без сознания, пьяный в лазарет. Морган в тот день была на смене, поэтому именно она обрабатывала его раны. Довольно долго смотрела на его лицо, на тяжелые кулаки, на то, как он дышит. В голове возник образ отца. Следом взгляд упал на полку с лекарствами, которое выдавали по расписанию медсестры. Руки поменяли местами бирки с названиями на склянках. Одно из лекарств было от жара, другое - что-то едкое, что давали только наружно. Медсестра, что приносила лекарства больным, не имела достаточно образования и времени проверять снадобья. Она и напоила сержанта тем, что было на бирке. Через некоторое время он умер в глубокой коме. Списали на осложнение после ранения.
Морган не сама дала яд, она создала ситуацию. Это стало теперь одним из нее любимых методов. Не пачкать руки и не оставлять явных следов, а просто поменять местами две склянки и ждать. Она уже не чувствовала вины и даже ее нотки при втором убийстве. Только холодное, тихое удовлетворение, как будто “вылечила” или спасла сотни душ, стала героем мира. Мать, когда узнала, ничего не сказала и лишь смотрела на нее долгим взглядом. Молчала и отвернулась. Морган поняла, что мать знает, хотя так таковой она и не скрывала, зная, что мать не скажет. Но Морган не жалела. Она уже не умела жалеть как раньше.
Мать умерла, когда Морган было уже двадцать два. Болезнь настигла ее внезапно: в лазарет привезли зараженного. Гниющая рана, жар, бред. Мать обрабатывала его, и кровь попала ей на кожу на малый порез, на ссадину, на что-то, что она не заметила. Через несколько дней у нее начался жар. Потом бред и следом тишина.
Морган была все время рядом, делала все, что могла: отвары, компрессы, молитвы, хотя и не видела смысл в этом. Она сидела у постели матери днями и ночами, меняла ей повязки, поила водой. Мать смотрела на нее мутными глазами и иногда шептала что-то неразборчивое. Морган не понимала слов, но предполагала, что мать ее видит и что она ее прощает. За все. За отца. За сержанта. За то, что она такая. Морган не знала, за что именно, но надеялась, что это были прощения, а не проклятия.
Ничего так ей и не помогло. Мать умерла тихо, в постели, глядя в потолок. Морган закрыла ей глаза, постояла рядом и вышла. Вернуться в лазарет так же не смогла. Каждый инструмент, каждая склянка, каждый запах - все напоминало о матери. О жестоком прошлом, о том, что она не защитила. О том, что Морган не спасали. Она не знала, что чувствует к матери. Может, горе, может, пустот, а может и ничего.
Вернувшись в последний раз домой она собрала вещи. Немногое: инструменты, очки, нож. Сбережения благо у нее были. Монеты, что она откладывала годами - с карманов отца, с кошельков мальчишек, с пациентов без сознания, с ящиков медсестер. Она не тратила все. Всегда оставляла часть на особый черный день. И этот день настал. После сборов она попросту ушла, не оглядываясь.
Работа в лазарете напоминала о матери. Морган не могла там больше остаться. Она слышала разговоры: на Пределе нужны лекари. Новые земли, колонисты, авантюристы, раненые, больные. Нужны те, кто умеет лечить. Морган слушала эти разговоры в трактире, сидя в углу с кружкой воды. Она не пила вино. Из-за дурного прошлого стала ненавидеть алкоголь.
Предел. Новые земли. Место, где ее никто не знает. Где нет памяти о матери, об отце, о убитых. Где можно все начать заново.
Она купила место на корабле. Не как наемный лекарь по контракту, а как пассажир - на свои. На такие корабли много кто плыл. Беглецы, авантюристы, те, кому нечего терять. Морган стояла на палубе, смотрела на воду и думала о Дофф. О том, как та любила бегать по улицам, как ждала ее у лазарета, как лизала ей руки. Морган не плакала. Она уже давно не плакала. Но ей было грустно. Тихо. Как будто внутри что-то сжалось и не отпускало. И вот. Корабль отплыл.
Последнее редактирование:
Правила проекта
Руководства
Разделы игровых серверов
Технический раздел
Администрация проекта
Общая курилка
Творчество