ООС:
1. Ахмед, Коровье Копыто, Казан, Пробитый
2. KmetAxmet
3. 26 лет4. Коренастый, жилистый человек, роста, чуть ниже обычного. Лицо постоянно улыбчивое, хотя на вид и крайне отвратное. На высоком лбу большая выбоина, размером с два больших перста. Зуб, половины нет, половина подгнили. Неухоженные редкие волосы, и такого же рода попытка в бакенбарды на щеках. На носу здоровая бородавка. На пальцах недостаёт пары ногтей. Походка странная, шатающаяся.
5. Недоразвит в социальном плане. Постоянно врет, и прикидывается ещё большим тупицей, по мере возможности, чем является. До глубины души извращен гоморрой и собственной похотью. С вожделением смотрит на любую женскую особь красивее его самого. И тем не менее являеться очень стеснительным, и зачастую даже в ответ, едва-ли может что-то сказать. Привык молчать. Если того не требует ситуация, чаще всего кмет, просто состроит весьма понимающее, по его мнению, лицо и промолчит. Прежде чем сказать слово всегда отмалчиветься, набирает в груди воздух и пару секунд молчит. Питает однозначно положительные чувства к трупам людей и имеет к ним вожделение.
6. Крепко сложен, понимает кое-что в терпении, и имеет тяжёлую руку. Отличный хозяйственник. Все что чиниться - Ахмед починить, все что доиться - подоит. Умеет обращаться с трупами. Умеет читать по слогам, и даже писать, что правда перевирая слова, на свой манер. Отлично готовит, особенно человечину.
7. Канибал, маньяк, садист, некрофил, насильник, мародер, вор, алкоголик и разбойник. Имеет отрицательную харизму, плохо разговаривает и также отвратно понимает социальные конструкты. Слабодумающий местами. Обладатель множества сотрясений, от чего его действия часто приводят к разным, не самым приятным, для него же, результатам. Отвратителен, как снаружи, так и внутри.
8. Синячит, коли дорвался, по страшному, курит, расчёсывает нарывы и гнойники на своем теле. Всегда держит при себе или недалеко от себя частичку своих жертв. Разговаривает с трупами как с живыми. Когда видит красивую женщину или мужчину, по-тупому откидывает челюсть нижнюю вниз, и пускает слюну.
9. Обучиться ремеслу хирургов и лекарей, дабы сохранять свою семью, из трупов, на как можно больший срок.
Заиметь большую трупную семью, из красивых жен, и не менее красивых слуг и служанок, и питомцев.
Заиметь свой большой и красивый дом, где бы он смог поселить всю свою семью.
Наслаждаться чужими муками, и вкусно питаться человечиной.
Найти себе бошмаки, так как потерял свои при побеге.
Устроить свой цех по производству алкоголя, либо найти такой клад выпивки, которую он будет пить до конца своей жизни.
(Скрытая цель: найти человека который полюбит Ахмеда при всей его красоте и уродстве)
10. Амани, язык Хобсбурга.
1. Ахмед, Коровье Копыто, Казан, Пробитый
2. KmetAxmet
3. 26 лет4. Коренастый, жилистый человек, роста, чуть ниже обычного. Лицо постоянно улыбчивое, хотя на вид и крайне отвратное. На высоком лбу большая выбоина, размером с два больших перста. Зуб, половины нет, половина подгнили. Неухоженные редкие волосы, и такого же рода попытка в бакенбарды на щеках. На носу здоровая бородавка. На пальцах недостаёт пары ногтей. Походка странная, шатающаяся.
6. Крепко сложен, понимает кое-что в терпении, и имеет тяжёлую руку. Отличный хозяйственник. Все что чиниться - Ахмед починить, все что доиться - подоит. Умеет обращаться с трупами. Умеет читать по слогам, и даже писать, что правда перевирая слова, на свой манер. Отлично готовит, особенно человечину.
7. Канибал, маньяк, садист, некрофил, насильник, мародер, вор, алкоголик и разбойник. Имеет отрицательную харизму, плохо разговаривает и также отвратно понимает социальные конструкты. Слабодумающий местами. Обладатель множества сотрясений, от чего его действия часто приводят к разным, не самым приятным, для него же, результатам. Отвратителен, как снаружи, так и внутри.
8. Синячит, коли дорвался, по страшному, курит, расчёсывает нарывы и гнойники на своем теле. Всегда держит при себе или недалеко от себя частичку своих жертв. Разговаривает с трупами как с живыми. Когда видит красивую женщину или мужчину, по-тупому откидывает челюсть нижнюю вниз, и пускает слюну.
9. Обучиться ремеслу хирургов и лекарей, дабы сохранять свою семью, из трупов, на как можно больший срок.
Заиметь большую трупную семью, из красивых жен, и не менее красивых слуг и служанок, и питомцев.
Заиметь свой большой и красивый дом, где бы он смог поселить всю свою семью.
Наслаждаться чужими муками, и вкусно питаться человечиной.
Найти себе бошмаки, так как потерял свои при побеге.
Устроить свой цех по производству алкоголя, либо найти такой клад выпивки, которую он будет пить до конца своей жизни.
(Скрытая цель: найти человека который полюбит Ахмеда при всей его красоте и уродстве)
10. Амани, язык Хобсбурга.
Там, біля тополі
Родился он в Хобсбурге, деревне настолько незначительной, что на картах её обозначали точкой без названия, а если название и писали, то с ошибкой. Семья героя, была, прямо таки сказать кметами. Рождались на земле, ею жили, на нею же и помирали. Никуда свои плоды работы не продавали, меняли только бартером.
В четыре года его лягнула корова, что было, вполне обычное деревенское происшествие, о котором соседи потом ещё лет двадцать вспоминали с той смесью ужаса и удовольствия, с какой обычно рассказывают байки за столом. Копыто пришлось в лоб. Кость срослась криво, оставив вмятину, будто кто-то не глядя ткнул пальцем в непропеченный хлеб. Деревенский лекарь, повидавший немало переломанных костей и вправленных суставов, на такое смотрел впервые и сказал родителям одну вещь: мальчику повезло остаться живым. Больше он ничего не сказал, потому что больше ничего не знал.
Повезло, оказалось утверждением спорным. Первые месяцы родители думали, что сын просто напуган, притих от корову боится. Потом стало ясно, притих он навсегда. С чужими у него не выходило ни слова. Рот открывался, звук не шел, будто вместе с костью там что-то заклинило. Со своими, ещё куда ни шло, хоть и скупо.
Дети такое чуют быстро и безошибочно, как собаки чуют страх. Дразнили из-за вмятины "миска", "дырявый" дразнили из-за молчания. Раз молчит, значит либо дурак, либо себе на уме, и оба варианта веселили деревенскую малышню одинаково. Он не умел отвечать словами, от того единственным что герой мог сделать, когда в него летели камни, ноги руки или помет, так это кинуться с кулаками на толпу, и получит хорошенькой взбучки. И если удар копыта, сам по себе, хоть и внес отрицательный веток в развитие малого. То постоянные сотрясения и травмы закончили дело буренки, очертив все будущее на корню. Зато стоит сказать, укрепило его тело. Через какое-то время, парня так натренировали, что в купе со своим абсолютным дуболомством и высоким болевым порогом, уже даже десяток детей не рисковал на него нарываться. Обзывать и дразнить - да, но уже не избивать. И рос мальчишка сам по себе, поглядывая на остальных издалека, как смотрят на витрину лавки, куда всё равно не пустят.
Дед взял его в оборот раньше отца, и, надо сказать, подошёл к делу с некоторой практической сметкой. Разговору не научишь, этого дед даже не пытался, но научить ладить с людьми без разговора вполне можно. Улыбайся, говорил дед, работай, не лезь под руку, и люди сами тебя простят за всё, чего не понимают. Мальчик слушался буквально, как слушаются инструкции по сборке телеги. Улыбка у него выходила тяжёлая, вымученная, на грубом лице, с вмятиной на лбу, она смотрелась не приветливо, а слегка угрожающе, вроде оскала пса, которого выдрессировали вилять хвостом, но забыли объяснить, зачем. Тем не менее работал он хорошо, на удивление хорошо, руки у него были из тех, что деревня ценит выше любого разговора. По вечерам они с дедом пили вдвоём, и это было единственное время, когда молчание не давило, а было своим, обжитым и даже душевным.
Второй отдушиной была Татьяна. Он её не сватал и не пытался заговорить, куда там, просто смотрел, где придётся: у колодца, на выгоне, в церкви по воскресеньям, и достраивал в голове остальное с усердием человека, строящего дом без единого гвоздя. А в ночи, лежа на сенях, он придумывал как её поразить, как добиться желанного. Грезы были слаще медовой браги, и даже бури в стакане, так дед его называл онную горилку. Упругие титьки, шелковые, лоснящиеся, пахнущие яблоками рыжие волосы, дом, дети, обычная жизнь, в которой, может, нашлось бы место и ему. Смотреть ему хватало. До поры.
Посцяти не буде
Однажды он возвращался с поля, после долгого рабочего дня навеселе, не настолько, чтобы падать, но настолько, чтобы смелость окончательно перестала различать, где кончается уместность и начинается дурь. Дело было к вечеру, и деревня уже пахла ужином, дымом печей, чем-то вобщем-то мирным. Татьяну он увидел у кустов, она отошла по нужде, самое будничное дело на свете, никак не предполагавшее развязки.
Он не подумал, что не время и не место, собственно, он вообще редко думал в категориях времени и места, эта роскошь была не для него. Хмель подтолкнул, и он подошёл, и выговорил ей всё, что годами копил про себя, про ее нежную кожу, про волосы и груди, про дом и детей, и семью, неловко, вслух, посреди процесса, который меньше всего располагает к признаниям в любви. Стоить также отметить что из-за переживания и отсутствия у героя, каких либо навыков в коммуникации все кончилось не очень культурным- “Кожа-хорошо, титьки-красивый, попа-вкусна. Будем дом семья дети тут?”.
Она закричала, по какой-то богу ведомой причине. Что было бы дальше при других обстоятельствах, неизвестно, но испуг у него сработал раньше мысли: рука ударила сама, тяжело, наотмашь, словно отгоняют назойливую муху, только муха в этот раз оказалась хрупкой девичьей головушкой. Татьяна упала, ударилась виском о камень и больше не встала. Ирония в том, что он так и не понял до конца, что произошло, просто девушка, за которой он годами наблюдал издалека, вдруг оказалась лежащей неподвижно, и мир не предложил ему никакой инструкции на этот случай, а дед был занят по хозяйству и ничего подсказать не мог. Потому не пропуская случая, подумав что все сложилось, в общем-то не так уж и плохо, наш герой не упустил возможности воспользоваться теплым, по-прежнему, сладко пахнущим, прекрасным телом.
Дальше он делал то, о чём после и сам бы не рассказал внятно. Тело унёс в погреб. В деревне искать начали не сразу, Татьяну, случалось, не хватались подолгу, девушка вольного нрава, могла и загулять, так рассудили соседи, и рассуждали неделю, пока не рассудили что-то ещё.
В погребе он устроил тушку и старался покорить её со всей серьёзностью человека, наконец получившего то, о чём мечтал, просто способ обращения с этим "получил" у него в голове расходился с общепринятым до полной невозможности. Мыл,ублажал, наряжал в платья, которые постепенно таскал по одному из соседских дворов, рассудив, вероятно, что воровство, куда менее тяжкий грех, чем то, что он уже совершил, и в этом определенная житейская логика имелась. Когда тело начало портиться, он попытался остановить это мёдом и воском, тем самым способом, каким дед хранил сало на зиму и результат оказался предсказуемо, для всякого кто имел хоть какое-то понимания в медицине, но не для героя, скромным.
Дед его и застал, из-за запаха. Спустился проверить подвал на наличие дохлого, завонявшегося и гнилого поросенка, а застал, внука-некрофила, что трепетно исполнял супружеский долг. Закричал родичь так, как не кричал никогда прежде, — и получил в ответ ту же тяжёлую руку, ставшую к тому моменту у внука чем-то вроде универсального ответа на любое непонятное событие. Дед умер на месте, от единственного удара, что было, если вдуматься, довольно нелепым итогом для человека, который всю жизнь учил внука ладить с людьми.
Так в погребе стало двое, и с этого дня прежней жизни у героя не осталось.
Гівно-Гівну товариш
Не то чтобы он это как-то особенно переживал, переживания у него текли по другому руслу, но рядом больше не было деда, единственного, кто хоть немного держал его на плаву среди людей. Он занялся обоими телами с той же методичной старательностью, с какой прежде колол дрова: придавал позы, с точностью лучшего остфарского скульптора, следил за чистотой, будто дом теперь требовал уборки нового рода. Иногда по ночам ходил на кладбище и раскапывал свежие могилы, что бы добыть что-то из одежды или бижутерии, ну и урвать красивенький труп. Компания в погребе прирастала, деревенское кладбище невольно становилось для него чем-то вроде лавки со свежими товарами.
Слухи росли сами собой, как сорняк на брошенном огороде, известное дело, чем меньше о человеке знают, тем охотнее придумывают. Однажды вечером его застал за раскопкой местный священник, не самый удачный момент для встречи с духовным лицом, надо признать. Через несколько дней к дому пришли селяне: факелы, вилы, решимость навести порядок в собственной деревне, пусть даже ценой одного не в меру молчаливого соседа.
Свет факелов он увидел издалека и оценил ситуацию быстрее, чем обычно оценивал что бы то ни было. Схватил мешок, кинул туда пару картофелин, лопату, бутыль самогона, снаряжение, прямо скажем, скромное для беглеца, но по-своему исчерпывающее. И ушёл в лес, не дожидаясь, пока за ним придут в дом. Гончие лесничего нагнали его на самой меже леса. В ход пошла лопата. Одну он убил, а после съел, а вторая, с перебитой челюстью ушла к хозяину.
Пан з Паном, а Іван з Іваном
Странствовал он долго и бесцельно, а потом прибился к отряду наёмников, людям, которые в спокойные времена работали по найму, а в неспокойные грабили, особой разницы не делая ни для себя, ни для клиентов. Взяли не сразу. Сперва копать могилы павшим, что для него было скорее продолжением привычного занятия, чем новым делом. Потом, таскать грузы. Поваром он стал по чистой случайности: прежний поваренок подрался с одним из солдат и выбыл из строя, а желающих занять его место в отряде наёмников не нашлось совершенно никого, что само по себе говорит об уровне тамошней кухни.
Наёмникам он пришёлся ко двору неожиданно легко. Над ним подшучивали, вмятина на лбу и молчание давали для этого богатый повод, но он тянул любую работу без единого слова возражения и делал это исправно, день за днём, а такое усердие в кругу людей, привыкших роптать по любому поводу, ценилось едва ли не выше боевых заслуг. К тому же у него на удивление часто находилось свежее мясо там, где, казалось бы, взяться ему было неоткуда в разорённой войной округе, и отряд, привыкший не задавать лишних вопросов сытому желудку, вопросов и не задавал.Хотя стоит ли вообще говорить откуда герой добывал оное? За любовь в коллективе, героя, ради смеха принялись и обращению с копьем учить. Ну а что, забавно ведь смотреть как кмет копье кидает, в то время как его сотник гонит под гузно ветками.
По дороге он не оставил старых привычек, просто подстроил их под новые обстоятельства, как хозяйственный человек подстраивает урожай под новую почву. Успел выработать вкус: ценил красивых, знатных, хорошо одетых и надушенных — на момент, когда те ему попадались, что в условиях войны случалось чаще, чем можно было бы ожидать. От каждого он оставлял себе память — часть тела, у кого сосок украдет, хитрый кок, у кого палец отнимет, у кого нос отберет. И все это, желательно, с ещё живыми, хрипло дышащими и извивающимися. Ещё лучше, если во время утех. Ведь унести целиком было нельзя: слишком заметно, слишком тяжело, да и вещмешок не резиновый. А страсть, что в сердце парня не затихала ни на миг, вела его геройствовать пуще любого наемника.
Говорили, балакали - сіли та й заплакали
При отряде состоял свой священник, старик, единственный старик среди молодых и злых, что уже само по себе делало его фигурой почти декоративной. Что-то в нём напоминало деда: та же порода терпеливого спокойствия, та же манера не повышать голос по пустякам. Священник не смеялся над героем вместе с остальными, и этого простого факта хватило, чтобы крестьянин к нему потянулся всей душой, стал слушать проповеди, стал проситься учить грамоте, просьба, которая в устах человека с его репутацией звучала бы комично, если бы кто-то в отряде вообще заметил в этом комизм.
Проповеди, стоит отметить, протагонист перекладывал на свой лад с усердием переводчика, не знающего языка оригинала. То, что делал сам - убийства, изнасилования, надругательства над мёртвыми, укладывалось у него в голове под слово "любовь", чистую и настоящую, вроде той, о которой священник толковал с чужих слов заезжим прихожанам. Он верил в это без всякого лукавства, буквально, как ребёнок верит объяснению, данному один раз и на всю жизнь, и в этой вере было что-то по-своему трогательное, если забыть, к каким поступкам она прилагалась.
Писать он учился медленно, с тем же деревенским упорством, с каким когда-то колол дрова. Через год кое-как выводил своё имя, косо, будто буквы сопротивлялись. Через два, уже четыре новых слова в неделю, почти без ошибок, чем немало гордился, как гордятся первым в жизни ровным забором. Герой завёл тетрадь и стал записывать своих жертв: придумывал имена тем, чьих не знал, вписывал подробности того, что с ними делал, обстоятельно, будто вёл хозяйственный учёт. Не пропускал ни одной детали в описании внешности, вплоть до такой мелкой, но важной родинке под носом. Позже принялся придумывать, как можно дольше продержать тело в хорошем состоянии, как дольше мучать. И в этом его авангардистском порыве была невиданная, досели искра интелекта, или же огромного упорства и внимательности. По вечерам перечитывал записи и радовался их, просто, по-детски, без всякой задней мысли о том, что в этой радости было решительно что-то не так.
Кончилось тем, что он не удержался и показал тетрадь священнику, жест, продиктованный тем же простодушием, с каким ребёнок тащит взрослому первый криво написанный диктант. Старик прочитал, и лицо у него переменилось так, что не нужно было знать грамоты, чтобы понять: одобрения не будет. Священник кинулся на него с кулаками, неожиданная прыть для человека его лет, но против грузчика, мародёра и лучшего повара Хобсбурга силёнок не хватило. Погиб святоша так же, как когда-то дед, от одного тяжёлого удара, отчего у истории образовалась печальная симметрия, которую сам герой едва ли оценил.
Якщо без діла - слабіє сила
Боясь повторения деревенской истории, он собрал самое нужное и ушёл из лагеря, куда глаза глядят, маршрут, ставший для него к этому времени привычным способом решать проблемы. Дорога вывела к порту, где как раз набирали людей на корабль. Он записался коком: дело знакомое, а рекомендации по кулинарной части, доведись их спрашивать, оказались бы у него самые убедительные.
С моряками он проходил долго, вполне мирно по местным меркам, а потом однажды ночью, снова напившись в порту, убил старпома без особой причины, разве что рука по старой памяти снова сработала быстрее головы и в ту же ночь бежал на корабль, идущий на новый материк.
Запределье лежало впереди. Там, был он твёрдо уверен и в этой уверенности было что-то от всё того же детского простодушия, с каким он читал по вечерам свою тетрадь - он наконец найдёт своё счастье.
