≫❖| Имя и прозвища |❖≪
Имя: Элария Морнарн.
Прозвища: «Бесцветный Росток», «Лесная дикарка», «Зося», «Немая из Лазарета».
≫❖| OOC Ник |❖≪
littleelirik
≫❖| Раса |❖≪
Морфитка.
≫❖| Возраст |❖≪
28 лет
Однако из-за морфитской физиологии выглядит на 16-17.
≫❖| Вера |❖≪
Агностик-прагматик.
Уважает только то, что можно пощупать, доказать или применить на практике. Религия, мораль и магия либо суеверия, либо просто не до конца изученные законы природы.
≫❖| Внешность |❖≪
Общее впечатление:
Вечная девочка-подросток с лицом, уставшим от жизни. Низкого роста, худая и хрупкая, будто её легко сломать. Двигается тихо, стараясь быть незаметной.
❃ Лицо ❃
Бледное, тонкое, с острым подбородком и большими глазами. От хронического недосыпа и напряжения под глазами легкие, постоянные синяки. Самые яркие черты — длинные, заострённые уши, которые она часто прячет под волосами.
❃ Глаза ❃
Цвета нежного шоколадного крема. В обычном состоянии могут казаться большими, наивными и тёплыми, прекрасно обманывая окружающих.
❃ Волосы ❃
Каштановые, густые, прямые. Носит просто — собранными или в косе, без украшений. Стрижёт сама, чуть ниже плеч.
Особености:
❃ Левое предплечье ❃
От запястья до локтя всегда туго перебинтовано. Под бинтами — «живой дневник»: множество полузаживших царапин, мелких ожогов и шрамов от испытания на себе микродоз трав и ядов.
≫❖| Характер |❖≪
Снаружи:
❈ Мастер притворства ❈
Врождённый актёр. Виртуозно изображает наивную, испуганную, глуповатую или беспомощную девушку, используя свою внешность как основное оружие для манипуляции и защиты.
❈ Прагматик ❈
Для неё не существует абстрактных понятий «добра» и «зла». Есть категории «полезно», «бесполезно», «эффективно» и «опасно». Все решения принимаются через эту призму.
❈ Наблюдатель ❈
Предпочитает оставаться в тени, много молчит, внимательно слушает и запоминает. Создаёт впечатление тихого, безобидного существа.
❈ Опасная при необходимости ❈
Если кто-то всерьёз встаёт на пути к её цели или угрожает её безопасности, она устранит угрозу самым эффективным и незаметным из доступных ей способов, будь то яд, несчастный случай и т.д.
Изнутри:
❈ Одержимость познанием ❈
Главная страсть и двигатель. Весь мир — огромная загадка, которую нужно разгадать. Особый интерес вызывают механизмы жизни, болезни, смерти, а также природа собственной аномальной силы.
❈ Холодная ярость ❈
В глубине души пылает ненависть к миру, который обращался с ней как с вещью. Эта ярость — её топливо, дающее силы бороться за абсолютную свободу и контроль над собственной судьбой.
❈ Одиночество как норма ❈
Не ищет друзей, семью или любовь. Люди — источники информации, инструменты, помехи или объекты изучения. Доверие для неё — непозволительная роскошь и глупость.
❈ На грани ❈
Жажда знаний и постоянный стресс стирают внутренние границы. Для неё не существует табу, есть только «ещё не опробовано».
≫❖| Таланты и навыки |❖≪
Манипуляция и актёрство:
Виртуозно лжёт и играет роли, используя внешность и наблюдательность.
Выносливость и воля:
Прошла через ад физического труда, насилия, страха и не сломалась. Обладает железной волей и способностью терпеть боль (в том числе самопричинённую).
≫❖| Слабости и уязвимости |❖≪
Цинизм и недоверие:
Полная неспособность строить искренние, доверительные отношения. У неё не будет верных союзников, только временные попутчики по выгоде.
Риск разоблачения:
Вся её жизнь — игра в маски. Если кто-то увидит её истинное лицо — холодного, одержимого расчётливого исследователя, — её безопасность рухнет. Постоянное притворство истощает психику.
Одержимость:
В погоне за знанием может потерять осторожность, переступить все границы и попасть в смертельную ловушку или навлечь на себя гнев окружающих.
Психическая нестабильность:
Хронический недосып, стресс, травмы прошлого и пробуждающаяся магия угрожают целостности её рассудка. Возможны срывы, паранойя, галлюцинации.
Физическая хрупкость:
Не обладает силой воина. В открытом противостоянии легко уязвима. Её оружие — ум, знания и скрытность.
≫❖| Привычки |❖≪
Постоянно оценивает окружение: ищет взглядом полезные растения, признаки болезней у людей, слабые места в обстановке.
Часто трогает и нюхает предметы (особенно травы) перед использованием.
Может внезапно включить «режим невинной девочки»: сделать большие глаза, опустить взгляд, говорить тихим, дрожащим голосом.
≫❖| Мечты, желания, цели |❖≪
Главная цель:
Добраться до Зелёных Земель и основать там свою независимую лабораторию-убежище для беспрепятственных исследований.
Сокровенное желание:
Стать первооткрывателем, чьё имя войдёт в историю как имя великого учёного, постигшего тайны жизни и новых земель.
Фундаментальная мечта:
Достичь такой степени знания и контроля, чтобы стать абсолютно неуязвимой и независимой.
Внутренний двигатель:
Холодная месть миру. Доказать всем, кто её унижал, что она — сильнее, умнее и свободнее.
Тайная тоска (подавленная):
Однажды снять все маски и позволить себе быть просто собой, без страха и расчёта. Но она боится, что под масками уже ничего не осталось.
≫❖| Языки, которые знает персонаж |❖≪
Морфитский (плохо):
Помнит только несколько слов о природе и обрывки колыбельных. Язык мёртвой матери, говорит на нём только когда одна.
Флоревендельский (родной):
Язык улиц и рынков. Знает всю грубую уличную речь, на нём думает.
Амани (свободно):
Язык торговли и дипломатии. Выучила, чтобы торговаться и понимать, когда её обманывают.
Хакмаррский (базово):
Понимает простую речь, особенно угрозы или просьбы о помощи. Говорит с акцентом и делает вид, что понимает хуже, чем на самом деле.
〙Глава 1: Лазурный Шёпот и Поперечная Яма〘
Первое, что вспоминала Элария о детстве — вязкий, солёный туман с залива. Не романтический и таинственный, а прозаический, впитывавший в себя все запахи нижнего города: прогорклое масло с жаровен, сладковатую вонь гниющих водорослей, терпкий дымок дешёвых благовоний. И этот вездесущий, проникающий в самую глубь одежды аромат — смесь человеческих тел, пота и скрытых желаний. Она родилась и выросла в квартале, который сами обитатели с чёрным юмором звали «Лазурный Шёпот», а стражники и почтенные горожане — Поперечной Ямой.
Её мать, Лирель, была чистокровной морфиткой с севера Флоревенделя. Как и все её сородичи, она обладала утончённой, неземной внешностью: длинные, заострённые уши, светлая, словно слегка сияющая кожа и тонкие черты. Высокая, с кожей цвета тёплого ореха и волосами, напоминавшими заплетённую в косу прядь тёмного дерева. В таверне она пела — её голос был чистым, а глаза, два огромных изумруда, подёрнутых дымкой вечной тоски по оставленной семье, сводили с ума заезжих купцов. Она пела о цветочных лугах и лунных полянах, но платили ей, конечно, за другое.
Отцом Эларии, как шептались в подворотнях, был сам владелец местных таверн, грубоватый, но не лишённый обаяния флоревенделец по имени Каспар. Он был очарован Лирель, но видел в ней лишь экзотический цветок, чью красоту можно сорвать, но не взращивать в своём саду. Конечно же, узнав о беременности, он исчез, оставив лишь кошелёк с монетами, которых хватило на несколько месяцев оплаты комнаты и скудного пропитания. Тогда то ее жизнь, карьера и планы оборвались, ведь цена на забеременевшую «ночную бабочку» упала почти до нуля. И тогда ее красота, казалось, увядала с каждым днём, словно сам ребёнок внутри забирал последние силы.
К сожалению, а может и к счастью для нее, она погибла при родах, истекая кровью на грубой простыне, не дождавшись помощи, которую в таком месте можно было только купить, но не получить по праву. Новорождённую девочку, уже тогда с ясными чертами и чуть заострёнными кончиками ушей чистокровной морфитки, завернули в подол платья матери и вынесли на холодный утренний воздух. Никому не был нужен этот ребёнок, плод какой-то распутной девы считался просто отродьем. Благо ее спасла старая банщица-морфитка по имени Миртла — дряхлая, но добрейшей души, чьё собственное прошлое было окутано тайной. Она не могла держать ребёнка у себя в банях, полных чужих глаз и рук, но и бросить дитя на улице не позволяла совесть.
Именно она научила девочку первым словам на морфитском — нежным названиям лесных трав и тихим колыбельным, а также грубоватому портовому жаргону, чтобы та могла хоть как-то понимать мир вокруг.
Несколько лет они жили в полуразрушенной сторожке на окраине квартала, пока однажды летом Миртла не слегла с воспалением лёгких и не умерла тихо за ночь.
Эларии было тогда около пяти лет, когда она осталась совсем одна. Всё, что она могла, — брести на рынок в поисках еды, как её учили. Именно там её и заметил Генрих. Его внимание привлекли заострённые ушки и не по-детски внимательный, румяный взгляд, устремлённый на разложенные травы на прилавках. Подойдя, он спросил, знает ли она, как называется вот этот корень. После долгой паузы она прошептала морфитское слово, означавшее «горький сон». Тогда то он молча взял её за руку, словно заботливый отец, и привёл к себе..
〙Глава 2: Ученица Бесцветного〘
Звали его Генрих Морнарн. Он не был придворным алхимиком, а уличным, практичным знахарем, чья лаборатория помещалась в подвале старого дома, граничившего с задворками «Лазурного Шёпота». Он готовил снадобья для всех нужд квартала: возбуждающие капли на основе кайена для увядающих «цветов», зелья от нежелательной беременности (которые работали через раз), бальзамы от синяков, оставленных грубыми клиентами, и яды невероятно точечного действия — часто на основе сока аврориной фиалки — для сводящих счёты торговцев или ревнивых жён. Его прозвали «Бесцветным» — и за седые, выгоревшие волосы, и за умение оставаться в тени, и за одну странную особенность: все его зелья были без запаха. В мире, где травы пахли резко, цветы — приторно, а яды — сладко и обманчиво, его творения были нейтральны, как вода. Это было его высшим мастерством и главным клеймом. Вы никогда не унюхаете яд Бесцветного в вине, пока он не начнёт действовать.
Он не усыновил девочку официально — бумаги были лишней морокой. Он просто привёл её в свой сырой, пропахший медью, серой и горькими кореньями подвал и сказал: «Будешь Эларией. Эларией Морнарн. Расти. Наблюдай. И учись молчать». Так началась её новая жизнь.
Подвал Генриха стал для неё всем миром. Она спала на тюфяке, набитом сушёным мхом, в углу, заставленном склянками. Её игрушками были ступки разных размеров, весы с медными чашами и пучки незнакомых трав, развешанные под потолком, а иногда и пробегающие мыши. Лишь первое время, засыпая под шорох сушёных трав, она вспоминала Миртлу. Но мысль о возвращении в ту холодную комнату к молчаливой, вечно спящей фигуре вызывала лишь смутную тоску. Там был голод и одиночество. Здесь же Генрих давал ей и угол для сна, и еду. Её выбор стал очевиден. Она больше не вернётся.
Её день начинался не с солнца, а с запаха. Просыпаясь, она первым делом вдыхала воздух подвала: сегодня пахло горьким корнем и уксусом — значит, Генрих готовил настойку от лихорадки. Её задача до завтрака — перебрать и очистить три горсти сушёного бразелеса, отсеивая побуревшие листья. Пальцы работали автоматически, пока ум был свободен для мыслей. Она размышляла о вчерашнем уроке: почему сок блурга в сочетании с живоцветом вызывал у подопытной крысы долгий паралич? Она не записывала это — она царапала себе предплечье и капала крошечную каплю раствора, чтобы запомнить ощущение: сначала была ужасная жгучая боль, словно на рану капнули раскаленный метал, а через час — рука обездвиживалась, со временем по крови приникая и в другие части тела. Благо оставшийся шрам станет её памятной записью, что лучше не проверять на себе такое сочетание.
Природа наградила её милым личиком, доставшимся от матери. Внешность Эларии была одновременно её клеймом и щитом. От Лирель она унаследовала тонкие, заострённые уши и хрупкость черт, которые с годами не исчезли, а лишь отточились, подчеркнув её чуждость. Её кожа не была сияющей, как у сородичей. Годы в сыром подвале и на улицах сделали её бледной, почти фарфоровой, с лёгкой розовинкой на щеках. Но главным были глаза — не изумрудные, как у матери, а цвета нежного шоколадного крема. В моменты спокойствия они казались бездонными, а в гневе вспыхивали холодным, неземным светом. Её каштановые волосы, густые и прямые, она стригла сама, тупыми ножницами, чуть ниже плеч — чтобы не мешались в работе. Они никогда не выглядели шелковистыми, скорее, напоминали тёмный шоколад, поглощающий свет. Эта неземная, хрупкая красота делала её чужой в человеческом мире — одновременно незаметной тенью и объектом опасливого любопытства.
Её настоящее обучение началось с языков. Флоревендельский был языком улицы, и Элария выучила его первым, инстинктивно схватывая слова торговли, ругательств и сплетен. Но настоящую школу ей устроил Генрих, когда ей исполнилось семь и он начал брать её с собой на закупки сырья в портовые лавки.
«Слушай, — наставлял он, пробираясь через шумный рынок. — Тот торговец говорит на амани, но с акцентом. Он завышает цену на сухоцвет вдвое. А вон тот — беженец из Хакмарри, слышишь хрипоту в горле? Его диалект груб, но прямолинеен. Он не станет торговаться, если увидит, что ты знаешь цену товару».
Амани стал для неё вторым родным. Она учила не грамматику, а живую речь: цифры, меры веса, названия товаров и простые формулы вежливости, за которыми скрывались угрозы или обещания. Генрих заставлял её вести простые переговоры.
Её морфитское происхождение и базовые знания языка, полученные от Миртлы, неожиданно помогли. В порту иногда встречались морфитские моряки, и Генрих быстро смекнул, что доверчивая «девочка-сородич» может выведать у них сведения о редких заморских травах или получить выгодную цену. Так Элария впервые поняла силу своего происхождения как инструмента.
Следующим стал хакмаррский диалект, грубоватый и хриплый, пришедший позже через наёмников и беглецов, приходивших в подвал за бальзамами для ран или «тихими» ядами. Она научилась улавливать в их речи не только просьбы, но и скрытую боль, страх или злорадство.
Но истинным сокровищем, её тайным языком души, оставался морфитский. Несколько колыбельных, горстка слов о лесе, дереве, росе и тишине — всё, что сохранила от матери старая банщица. Элария лелеяла эти обрывки, шептала их в темноте, когда было страшно. Этот язык не имел для неё письменности, но в нём жила память. Письменности она не знала вообще — лишь условные значки Генриха в его рецептах: «яд», «жар», «гной», «снотворное», которые она выучила раньше букв.
В восемь лет началась наука «распознавания». Он завязывал ей глаза плотной тканью.
«По запаху. По весу в руке. Бразелес пахнет пылью после дождя и лежит, как пёрышко. Аврорина Фиалка, если её растереть, отдаёт горьким миндалём и медью, а сухой цветок твёрд и тяжек, будто мелкая монета. Перепутаешь — отвар вызовет не сон, а кровавые судороги. Рассчитаешь дозу на грамм меньше — больной просто запоёт от боли. На грамм больше — его внутренности скрутит так, что он умрёт с улыбкой на лице, лишь бы это прекратилось».
Ошибки стоили часов мытья склянок. А однажды, когда она по самонадеянности смешала высушенный очистолист и семена неизвестной ей шаволги без спроса, урок стал жестоким. Генрих заставил её выпить получившийся отвар.
«Выпей», — сказал он, поставив перед ней чашку с мутной жидкостью.
Она выпила. Тело скрутила дрожь, затем волны тошноты и мучительные спазмы. Он наблюдал, бесстрастный, пока она корчилась на холодном каменном полу.
«Запомни это чувство, — сказал он, уже вытирая её вспотевший лоб тряпкой, когда худое прошло. — Быть живым и больным одновременно. Это и есть баланс нашей работы. Ошибка качает чаши весов. И падаешь либо ты, либо тот, кому ты должна была помочь».
С девяти лет он учил её заготовке. Он водил её на задворки, где кое-как росли лечебные травы. «Эти листья собирай на рассвете, пока роса не сошла. Сила — в бутонах. А вот этот корень — срезай цельным, иначе горечь уйдёт, и от лихорадки он будет бесполезен. Суши в тени, пучками. Некоторые корни — в печи, на слабом жару». Она научилась чувствовать растение, понимать, когда оно отдаст всю свою силу. В этом не было магии, только бесконечное, скрупулёзное повторение правил, вбитых страхом и уважением.
К десяти годам её допустили до приготовления. Плавное нагревание на водяной бане для извлечения мазей. Холодное настаивание лепестков в винном спирте для сохранения летучих ядов. Точная дистилляция. Расчёт доз на весах, где разница в весе одной мелкой монеты отделяла обезболивающее от паралича. Но она была практиком до мозга костей. Генрих учил её вести записи, но она находила это отвлечением. Вместо этого она выработала свой метод: наносила микродозы новых настоек на кожу своего предплечья, аккуратно царапая его лезвием. Так она запоминала эффекты — тепло, холод, зуд, онемение, покраснение. Её левая рука от запястья до локтя была покрыта полузажившими царапинами, мелкими ожогами и шрамами, которые она туго перебинтовывала. Это был её живой дневник, написанный на собственной плоти, что ещё и придавало её телу привыкание к ядам.
К четырнадцати начался самый опасный курс: изучение доз.
«Микродоза сока этого растения на лезвие, — объяснял Генрих, показывая крошечный флакон. — Рана не затянется неделями, будет гноиться и болеть. А вот эта настойка — Цветок Скорби. Вот столько — лечит слабость сердца. Вот столько — останавливает дыхание. Запомни взаимодействия. Некоторые яды, смешанные, ослабляют друг друга. Другие — умножают силу вдесятеро».
Она была прилежной ученицей. Генрих ценил её за острый нюх на подделку, за точные руки и умение хранить тайны. Со временем он стал доверять ей заготовку трав, и она научилась делать это безупречно. В этом не было магии, только усердие, переданное мастером.
〙Глава 3: Ошибка и Плен〘
Покой рутинной жизни длился до её шестнадцатилетия. Генрих старел. Его руки начали дрожать, а в глазах появилась мутная плёнка, которую не смыть никаким отваром. Он стал делать ошибки. И одна из них стала роковой. Он неправильно оценил дозировку в зелье на основе редкой луковицы для одного очень влиятельного и мстительного клиента. Тот не умер, но ошибка жестоко отразилась на его теле. Визит бандитов был вопросом времени.
Они пришли ночью. Не для того, чтобы убить — Генрих был для многих удобным инструментом. Они пришли, чтобы забрать самое ценное — его навыки, воплощённые в молодом, способном теле. Когда Элария попыталась заслонить старика, по её виску прошелся удар рукоятью кинжала. Последнее, что она видела перед тем, как погрузиться во тьму, — это белое, искажённое ужасом лицо Генриха и то, как его хрупкую фигуру швырнули на пол к столу с опрокинутыми склянками.
Очнулась она в кромешной тьме, под ритмичное покачивание и скрип колёс. Тело болело, рот был заткнут тряпкой, руки и ноги связаны. Она лежала на грубом брезенте в душном ящике крытой повозки, пахнущей дёгтем, потом и страхом. Через щели пробивался свет, доносились грубые голоса на ломаном флоревендельском. Её увозили подальше от дома. Спустя время Эларию с её знаниями трав и чистокровной морфитской внешностью продали в услужение опальному флоревендельскому барону, чьи владения лежали на самой границе с землями Хакмарри.
Пять долгих лет она провела в поместье барона. Сначала — просто служанкой в прачечной и на кухне. Её тонкость и неземная внешность делали её мишенью для насмешек других служанок и домогательств грумов и стражников. Она научилась быть тенью, скользить вдоль стен, делать работу быстро и незаметно. Её день был отмерян колокольным звоном: подъём до зари, таскание воды, стирка белья в ледяной воде, чистка огромных котлов. Руки стирались в кровь, спина ныла. Но по-настоящему она жила ночью. Украв огарок свечи, она пряталась на чердаке. При тусклом свете разбирала свой тайный урожай: листок очистолиста, щепотку мразоуста. Она не варила зелья — у неё не было инструментов. Она жевала. Жевала маленький кусочек корня, запоминая, как сначала горчит язык, а через полчаса проходит головная боль от дневного шума. Она вела дневник в уме. И именно в одну из таких ночей, задумчиво разминая в пальцах сухой лист, она впервые ясно почувствовала это — пустоту. Не усталость, а ощущение, будто из неё медленно, по каплям, вытекает что-то жизненно важное. Это был не голод и не болезнь. Это было похоже на тихое, неостановимое умирание. С этого момента её скитания обрели новую цель: найти не просто свободу, а лекарство от этой хвори.
Её спасало лишь знание трав. В саду поместья она приметила знакомые растения — очистолист, бразелес, даже редкий мразоуст на каменистых склонах. По ночам она тайком собирала их и сушила на чердаке.
Однажды кухарка сильно порезала руку, рана воспалилась, поднялся жар. Элария рискнула и подсыпала ей в чай щепотку сушёного серебролиста. Наутро жар спал. Слух о «руке лесной девочки» пополз по слугам.
Именно это привлекло внимание старого Ульриха, баронского полевого лекаря. Сухопарый, кривой на один глаз ветеран, от которого пахло дешёвым бренди, дымом и кровью. Он вызвал её в свою «лазаретку» — грязную комнату в караулке, заставленную склянками и ржавым железом.
«Говорят, ты разбираешься в сорняках, — прохрипел он, не глядя, перевязывая окровавленную руку охотника. — Видишь этот гной? Что из твоих травок может подействовать? Быстро».
Она, запинаясь, пробормотала о бразелесе и мразоусте — первое, что пришло в голову от паники. О том, что может успокоить боль и жар, но не о том, что убьёт причину. Ульрих лишь хмыкнул.
«Теория. А теперь практика. Держи его. Крепче».
Он взял тупой нож и без предупреждения вскрыл нарыв. Элария едва не вырвалась, когда горячий гной и кровь брызнули ей на руки, но удержалась. «Вот это — практика, — сказал он, вытирая нож. — Твои травки — потом. Сначала надо рану очистить. Промой. Потом засыпь своими травами. И запомни: лекарь не тот, кто названия знает. Лекарь — тот, кто может держать и резать, когда внутри всё просит убежать. Не сможешь — будешь полы мыть».
Тогда то Ульрих начал учить её по самой простой причине: он старел, а работы в приграничье хватало. Ему нужны были руки, а её руки оказались точными и не боялись грязи. К тому же барон приказал «сделать из лесной дикарки что-то полезное». Эларии было уже под двадцать, но её морфитская физиология сыграла злую шутку — рост остановился, черты не обрели взрослой резкости. Она навсегда осталась в теле хрупкой шестнадцатилетней девушки. Одних это смешило, у других вызывало нездоровый интерес, но Ульриху было всё равно. Он видел в ней долговечный, молодой инструмент.
〙Глава 4: Уроки Крови и Плоти〘
Её обучение у Ульриха было жестоким и практичным.
«Видишь эту стрелу? Не дёргай за древко, как дура. Оно с зазубринами. Обломи конец, протолкни насквозь, а потом вытаскивай наконечник. Иначе порвёшь всё внутри, и он истечёт кровью».
Он заставлял её держать конечности, пока вправлял вывихи, прижимать артерии, когда кровь хлестала фонтаном, зашивать рваные раны на свиных тушах. Она ночами вспоминала хруст костей, тёплую, липкую кровь и стоны.
«Шов — это не вышивка, — ворчал он. — Он должен держать, а не радовать глаз. Туже! Шкура — не кружево. Если разойдётся — твоя вина».
Год за годом её знания расширялись. Она выучила все раны приграничья. Ульрих научил её варить простые, но эффективные мази, делать шины, отличать переломы, проводить ампутации.
«Главное правило, морфитка, — говорил он однажды, когда они оба были в крови. — Сначала спаси себя. Если ты в обмороке или убита — никому не поможешь. Не лезь в драку. Твоё оружие — не меч, а игла и жгут. Твоя броня — холодная голова. Паника убивает быстрее любой раны».
Он помолчал.
«И ещё. Боль — это хорошо. Значит, человек ещё борется. Когда боль стихает, а он холоднеет — вот тогда пора волноваться».
К концу пятого года она уже сама решала, что делать с ранеными. Ульрих лишь мрачно кивал, попивая бренди. Она стала полевым лекарем по сути — человеком, который мог в грязи и крови, при свете факела, сделать выбор между жизнью и смертью конечности.
Именно тогда Ульрих, окончательно сдавленный старостью и болью, дал ей последний совет. Лёжа на вонючей койке, он смотрел на неё своим единственным глазом без обычной суровости.
«Ты всё узнала, что я могу дать. Здесь тебе больше нечего делать. Барон скоро потребует, чтобы ты присягнула ему как личный лекарь. Это будут цепи. Беги, морфитка. Пока можешь. Ищи место, где твои знания будут твоими, а не чьей-то собственностью». Через неделю он умер..
После смерти наставника, используя накопленные медяки и поддельный пропуск, что состарила пергамент в чае с дубовой корой, Элария исчезла в предрассветном тумане, уйдя в леса Хакмарри.
〙Глава 5: Лесная Тропа и Маска «Зоси»〘
Бегство было долгим и опасным. Она шла на север, ориентируясь по мху и звёздам, питаясь тем, что находила, и леча свои раны. Спала на деревьях, укутавшись в плащ Ульриха. Хакмарри встретило её не враждебно, а глухим, всепоглощающим равнодушием векового леса. Здесь она впервые почувствовала не страх, а странное, осторожное облегчение. Здесь её морфитские черты не были редкостью.
Добравшись до окраинных деревень, она скиталась, предлагая услуги травницы и костоправа. Её принимали с подозрением, но нужда в лечении была велика. Именно тогда она осознала пределы своих знаний. Она видела болезни и раны, с которыми не сталкивалась. Ей не хватало системы, глубины. Чтобы выжить и обрести власть над судьбой, ей нужен был статус. Не самоучки, а признанного специалиста. Ей нужно было стать Хирургом.
С этим решением она отправилась в Кельд (Айленфурт), самый крупный известный ей город Хакмарри. Путь занял месяцы. В Кельде она быстро поняла, что её история вызовет лишние вопросы. И тогда она надела свою самую совершенную маску. Она представилась полу-немой сиротой-манфератт, чью семью убили в стычке. Её молодой вид и выдуманная травма, сделавшая речь тихой и сбивчивой, вызвали не подозрение, а жалость. Эларию взяли поденщицей в лазарет при дворе местного воевода — мыть полы, стирать бинты, толочь травы.
Днём она была тихой, незаметной «Зосей». Ночью, на чердаке, изучала украденные записи и трактаты по анатомии. Со временем научилась читать и писать на хакмаррском и амани, но тщательно это скрывала. Её усердие и ловкие руки заметили. Через год её перевели в помощницы к хирургу Борвичу — суровому, молчаливому мужчине, который после ранения в горло общался только записками и жестами. Её выбрали потому, что Борвич, ненавидевший болтовню, требовал идеально молчаливого ассистента. «Немая» морфитка, которая только смотрела большими глазами, подошла идеально.
Борвич учил её не из доброты, а от отчаяния. Его ученики боялись его или были тупы. Элария же схватывала всё на лету, её руки повторяли движения с ювелирной точностью. Он увидел в ней редкий, неиспорченный материал, который можно выковать в идеальный хирургический инструмент — продолжение своей воли.
Обучение было безмолвным, интенсивным, дотошным. Он не объяснял, он показывал. Положил перед ней человеческий череп и ткнул пальцем в височную кость. Написал: «Тонкая. Удар здесь — смерть. Обходить».
Заставлял часами тренироваться на трупах животных, а потом и людских, учил специальным швам. Однажды принёс шприц с тонкой иглой. Написал: «Новое обезболивающее. Вводи между позвонков. Доза — половина мерки. Ошибка — паралич ног».
Она сделала на трупе, её руки не дрогнули. Он кивнул — высшая похвала.
Он обучил её основам асептики, которые в Хакмарри считались чудачеством: кипятить инструменты, мыть руки раствором хлорной извести. «Гной — это не судьба, — написал он. — Это грязь и лень лекаря».
Позже он начал водить её на сложнейшие операции, где она была его «третьей рукой». Она училась видеть тело как слоистую структуру. Борвич научил её главному — ответственности. После одной неудачной ампутации он написал крупными буквами: «Ты решаешь, что отрезать. Ты несешь этот кусок плоти с собой до конца своих дней. Не забывай его вес».
〙Глава 6: Тени и Дымка〘
Эти годы в Кельде, с двадцати двух до двадцати восьми, превратили её существование в выматывающий, механический цикл, который медленно пожирал её изнутри. Утро начиналось с едкой вони хлорной извести. День проходил под ярким светом ламп над операционным столом, под аккомпанемент хруста кости и свиста пилы. Её руки двигались точно, она была идеальной, бездушной машиной. Вечером — уборка, отскребание засохшей крови. Ночь — её время. При тусклом свете свечи она расшифровывала каракули Борвича, делала пометки, изучала анатомию. Спала по 3-4 часа, и сны были полны окровавленных образов. Именно в этой мучительной рутине и начали являться тени.
Сначала это были просто мелькания краем глаза. Потом тени начинали медленно двигаться по стенам, когда она, измученная, сидела за книгами за полночь. Иногда в шелесте страниц ей слышались искажённые обрывки морфитских колыбельных. Запахи тоже играли с ней: кроме крови и гноя, она улавливала сладковатый запах гниющей листвы или ледяной, металлической стружки.
Первый раз это проявилось явно, когда пьяный стражник загнал её в тёмный угол. От ощущения беспомощности и ярости её затрясло. Она не думала ни о чём, только о том, чтобы его не было. И тогда из её сжатых кулаков будто хлынула волна невидимого холода. Стражник затрясся, зубы застучали, руки одеревенели. Он отпрянул, ругаясь. Она проскользнула мимо, чувствуя странную пустоту и Озноб по коже. Она не понимала, что это было. Но это сработало.
Второй случай был страшнее. После дня, полного ампутаций и выговоров, она вернулась в каморку в состоянии глухой ярости. Сидя на кровати, она сжала голову руками. В углу, где лежала груда тряпья, тени внезапно сгустились, зашевелились, приняв зыбкие очертания. Длилось мгновение, и тени распались. Но Элария почувствовала, как из неё будто что-то «вытекло» — тёмное, тяжёлое. После этого неделю мучила мигрень, а тени стали навязчивее. Это была Дымка.
Она не знала, что это. Магия? Проклятие? Следствие сломленной психики? Но это была реальность, подчинявшаяся её сильным эмоциям — страху и гневу. И если это сила, то её нужно изучать. Так же, как она изучала травы и анатомию. Но для этого нужна свобода. Нужна своя лаборатория, где не нужно притворяться, где можно экспериментировать, не боясь костра или петли.
Именно тогда она начала слышать слухи о Зелёных Землях. Не о богатствах, а о биологическом безумии того места. О лесах, где растения ведут себя как животные, о грибах, меняющих сознание, о невиданных болезнях и целебных травах. Для неё, травника и лекаря, это звучало как призыв. Идеальный полигон. Место, где её уникальные навыки и странная тёмная энергия будут не пороком, а ключом к выживанию и познанию. Там она сможет, наконец, быть собой — исследователем.
Она продолжала учиться у Борвича, накапливая знания и небольшой капитал. Ей было двадцать восемь, хотя выглядела она на семнадцать. Она уже могла проводить сложные операции, её познания в травничестве стали глубокими. Решение созрело. Она продала всё лишнее, собрала инструменты — и Генриха, и хирургические, — свой гербарий и конспекты, в том числе и о своих «приступах». Место на корабле «Морской Папоротник», отправляющемся к архипелагу Зелёных Земель, было куплено за последние сбережения.
〙Глава 7: Отплытие〘
Утро отплытия было серым. Элария стояла на палубе, завернувшись в потрёпанный плащ. Её глаза — два уголька, горящих лихорадочным внутренним огнём в бледном лице с тёмными кругами — были устремлены не на покидаемый берег Хакмарри, а вперёд, в туманную даль. Пальцы непроизвольно постукивали по поручню, повторяя ритм хирургических швов.
Она отплывала не искать приключений или дом. Она отплывала в бескрайнюю, живую лабораторию. Место, где можно будет наконец-то экспериментировать без оглядки, где можно будет попытаться понять и приручить ту тёмную силу, что спала в её глубинах, и где её знания, добытые ценой крови, боли и бесчисленных масок, наконец обретут настоящую ценность. Вопрос «Сможет ли она выжить?» уже не звучал в её душе отчаянием. Он звучал вызовом. И она была готова его принять.
