Имя - Марсель Де ВерьеКлан: Тореадор
ООС Ник - Srampir
Раса персонажа - Человек (Вампир)
Возраст - 31 год (52)
Вера - Западное Флорендство
Внешний вид - Высокий, сухощавый мужчина с бледным лицом и резкими, собранными чертами. Темные волосы уложены аккуратно, взгляд светлый и холодный, с тяжелой внимательностью. Лицо вытянутое, с острыми скулами и узкой линией губ, над верхней губой тонкие усы. Особая примета внешности, рваный шрам, тянущийся через щеку и губу, из-за чего лицо кажется слегка грубоватым.
Характер - Сдержанный, наблюдательный и очень терпеливый. Он привык держать себя в руках, редко показывает настоящие чувства и сначала присматривается к людям. Присутствует расчетливость и внутренняя жесткость: он умеет быть вежливым, даже приятным, но почти всегда думает о выгоде, последствиях и своем положении. При этом это не человек пустой злобы, а скорее тот, кто давно отучился ждать от мира мягкости и потому делает ставку на хладнокровие, осторожность и личную самостоятельность.
Таланты - Умеет располагать к себе людей, читать настроение собеседника и вовремя подбирать нужные слова. Хорошо чувствует выгоду, быстро учится на чужих ошибках и способен долго идти к цели, не теряя самообладания. Подходит для дел, где нужны хитрость, осторожность и влияние на окружающих. Неплохо понимает в вине: Качество, выдержку и общее впечатление от напитка. Может говорить о нем уверенно и со знанием дела, что помогает ему выглядеть образованнее и легче входить в доверие к нужным людям, хоть и теперь он не может его испробовать, поэтому всего его познания лишь систематические оставшиеся из прошлого.
Слабости, проблемы, уязвимости - Склонен к скрытности и не любит по настоящему открываться людям. Честолюбие и гордость могут толкать его на рискованные решения. Ему трудно мириться с зависимым положением, а старые раны и тяжелый опыт делают его недоверчивым, временами холодным и чрезмерно жестким.
Привычки - Говорит спокойно и редко повышает голос. Часто наблюдает молча, прежде чем вступить в разговор. Имеет привычку запоминать мелочи о людях, чтобы потом использовать это в нужный момент. Любит держать лицо даже тогда, когда раздражен или напряжен.
Мечты - Они у него вполне земные, но упрямые: выбраться из чужой тени, перестать зависеть от чужой воли и однажды построить собственное дело, где все будет держаться на его имени и решениях. Ему важно не просто заработать, а занять такое место, при котором с ним будут считаться без жалости и снисхождения. Глубже этого в нем сидит мечта о спокойной, крепкой жизни, которую уже никто не сможет у него отнять. О доме, о своем круге людей, о достатке, который не нужно вымаливать, и о будущем, где он больше не мальчик при чужих имениях, а человек, который сам определяет свою судьбу.
Языки - Неплохо знает Амани, но всё таки часто забывает некоторые слова на нём, из-за чего вставляет слова из родного ему языка - Флоревендельского. Более никаких языков он не изучал.
Поколение: ?
Дисциплины: Власть над сутью, Очарование
Мораль: 7
Аспект: ?
На юге Флорэвенделя, в одной из местностей, где мякий климат позволял людям жить не только тяжелым трудом, но и вином да торговлей, проживала семья де Верье. Род их не был ни старым, ни особенно знатным, но и бедняками де Верье не считались. Семья держалась за небольшую, не очень известную винодельню, что переходила от отца к сыну уже не одно поколение, так что жилось им без роскоши, но и без голода. В этой семье и родился мальчик, которого нарекли Марселем де Верье. Не первым и не последним ребенком, однако в таких семьях лишних детей не бывало: каждый рано или поздно находил себе работу, а это во Флорэвенделе ценили. Отец Марселя, человек весьма приземленный, занимался винодельней почти безвылазно. Следил за лозой, за рабочими, за сбором, за бочками, за погребами и всем тем, без чего вино из ягод не выйдет. Мать же была женщиной куда более мягкой, при храме пела по праздникам, знала грамоту, причем не шибко-то плохо, и даже сына своего пыталась обучать не только делу, но и грамоте. Так и вышло, что мальчишка рос сразу между двумя вещами. С одной стороны тяжелая и вполне понятная работа, грязные руки, сырость и виноградный сок. С другой же песни, чтение, манеры, молитвы и вся та красота, что не дает человеку ни сытости, ни денег, но почему-то все равно к себе тянет.
Детство у Марселя шло примерно так же, как у многих детей его возраста. Он помагал по дому, таскал мелочи, крутился под ногами взрослых, учился говорить, слушать, не лезть лишний раз под руку и выполнять то, что ему велено. Но мальчишка был не глуп и очень рано начал замечать то, мимо чего другие проходили бы не глядя. Как ложится свет на дерево бочки. Как пахнет виноград, только принесенный с поля. Как меняется запах в помещении, если сусло пошло не туда, и почему в храме голос одного певчего приятнее другого, хотя слова те же самые. Сперва это никого не удивляло, но со временем стало ясно: Марселя тянет к таким вещам куда сильнее, чем стоило бы сыну винодела. Когда ему было лет пять или шесть, мать уже усаживала его рядом с собой, заставляя читать вслух отдельные строки, повторять услышанное и следить за тем, как у него звучит голос. Не из прихоти, нет, скорее потому, что сама видела в сыне тягу к подобному. Отец же к этому относился ровно настолько, насколько это не мешало делу. Если мальчишка успевал и помочь, и почитать, то ладно, а если же из-за книжки или песен оказывалось упущено что-то в винодельне, тогда уже следовало строгость отца словом, а порой и подзатыльник. Впрочем, Марсель быстро научился не доводить до такого. Он не был бунтарем, просто запоминал, где можно позволить себе одно, а где лучше помолчать и сделать другое. Годам к двенадцати его уже брали в винодельню не как ребенка, а как ученика. Тогда и стало ясно, что пользы от него будет много. Марсель быстро выучил, как сортировать ягоду, следить за чанами, не испортить сусло небрежностью, отличить здоровое брожение от будущей порчи и вести простейший учет. Позже его стали брать и в погреба домов побогаче, когда семья везла вино в Эйрини или к тем, кто мог себе позволить хороший стол. Там он учился уже не только ремеслу. Он наблюдал за дворянами, за их привычками, манерой разговора и за тем, как меняется их голос, когда они обращаются к слугам. Марсель редко забывал подобные вещи. После таких поездок Марсель уже иначе смотрел на то, как устроен мир вокруг него.
Работа в винодельне не отбила у него тягу к красивому, а только сделала ее сильней. Через вино Марсель впервые понял, что вкус может значить больше, чем просто вкус. Один урожай выходил хуже, другой лучше, одно вино оставляло после себя долгий след, другое горчило, и почему так, он тогда еще объяснить не мог. Ему стало казаться, что вино похоже на музыку: у него тоже есть начало, поворот и конец. С тех пор он начал записывать всякие мелочи: чужие выражения, строки песен, наблюдения о людях, запахах и голосах. Иногда получалось неловко, иногда - неожиданно хорошо даже для него самого. Первый раз в Эйрини Марсель попал еще подростком, отправившись с людьми отца при поставке вина. Там он по-настоящему понял, что после Эйрини родной край вдруг начал казаться маленьким. Город показался огромным, шумным и богатым, не потому, что все там жили в достатке, нет, нищеты тоже хватало, просто в Эйрини всего было слишком много сразу. Марсель тогда еще не знал, что города нередко ломают людей, приехавших из провинции. Ему казалось лишь, что наконец-то он увидел место, где можно жить красивее и, как он тогда думал, правильнее. После той поездки он уже не был прежним. Все так же помогал отцу, все так же работал в винодельне, но мыслями все чаще оставался не дома, а в городе. Отец это заметил, пусть и не сразу. Марсель стал внимательнее относиться к одежде, к речи, к манерам, слушал приезжих, расспрашивал о городе, о домах знати, о том, какие люди там нужны. Сперва это можно было принять за обычное юношеское любопытство. Потом стало ясно, что мальчишка намерен вырваться куда-то дальше своего родного места. Годам к шестнадцати или семнадцати Марсель уже не был просто полезным сыном, он был вполне толковым помощником, мог абсолютно всё сделать самостоятельно по делам винодельни. Кроме этого, у него оказался приятный голос, достаточно хороший, чтобы его охотно слушали на маленьких вечерах или в приличной таверне. Петь он любил, любил и слушать тех, кто поет лучше, а еще любил людей, что умеют производить впечатление. Обычной юношеской прихотью это уже не выглядело, Марсель тянулся не к спокойной жизни, а к тем коротким мгновениям, когда человек чувствует себя выше обыденности.
Со временем он начал жить как бы на два дома. Один оставался у семьи, при винодельне, где он по-прежнему был нужен как работник и как сын, второй складывался в Эйрини. Там Марсель устроился при одной таверни, почти случайно. Он помогал с вином, умел поддержать беседу, умел петь, умел слушать и, что важнее, умел не мешать своим присутствием. Так его и начали звать в места получше. Сначала потому, что он разбирался в вине, потом потому, что его охотно просили спеть, если вечер затягивался, а потом уже просто потому, что такой человек рядом делал вечер приятнее. За равного его не принимали, но к к нему привыкли, а для человека его происхождения и это было достижением. Именно тогда Марсель начал всерьез задумываться о том, сколько на самом деле стоит чужое имя и чужой титул. Среди простых людей его все чаще считали задавакой. Среди знати он все еще был лишь полезным человеком: красиво одетым, достаточно воспитанным, но все же не своим. Ему было мало просто находиться рядом с красивым. ему хотелось перестать чувствовать себя гостем среди этих людей, чтобы его замечали не снисходительно, а всерьез. Чтобы его вкус ценили, его голос ждали. Ему хотелось однажды войти в хороший дом так, словно он всегда там принадлежал.
К тридцати годам его уже знали в некоторых кругах Эйрини, как человека, который разбирается в вине, умеет держать разговор и знает толк в хороших вечерах. При всем этом он сохранил за собой и ремесло, винодельня семьи держалась, а Марсель был не последним челоыеком в ее делах.
Последний спокойный год его человеческой жизни пришелся на весьма удачнй урожай, винодельня семьи поднялась повыше обычного, несколько бочек вышли особенно удачными. Марсель лично привез их в Эйрини и, можно сказать, на одном из таких вечеров и попался на глаза той, кто позднее лишит его человеческой жизни. Он заметил чей-то спокойный и очень внимательный взгляд, такой, какой редко задерживают на случайном человеке.
Обращение
Женщину ту в городе знали как мадам Селин д'Обре, вдову благородного происхождения, хозяйку дома, куда допускали не всякого. Для смертных она была очень утонченой женщиной, которой, видимо, просто повезло с деньгами, положением и вкусом, на деле же Селин была Тореадором. И красота интересовала ее вовсе не так, как обычных людей интересует красивое убранство, хорошее лицо или приятная музыка, она цеплялась за подобные вещи так, как другие цепляются за власть, особенно если видела в них редкость.
Марсель попал в поле ее зренияя не сразу. Сперва он был всего лишь одним из множества людей, что время от времени появлялись на ее вечерах. Позже Селин заметила, что за красивыми словами у него обычно стоит нечто большее, чем желание понравиться. Он быстро понимал, когда собеседнику скучно, когда тот заинтересован, а когда за вежливостью уже начинает проступать зависть. Но главным оказалось не это, а то, как он относился к красивому. Он не просто хвалил удачное вино или хорошую песню, а каждый раз переживал это так, словно терял что-то свое, будто он тяжело переносил мысль, что всё красивое обязательно заканчивается. Для Селин это уже чего-то стоило. Одного только вкуса для обращения мало, особенно если речь о низшем вампире, который после него окажется слабее сира, ниже по положению и связан по рукам и ногам. Селин наблюдала за Марселем долго, испытывала его, смотрела, как он держится среди тех, кто выше его по происхождению, и как реагирует на унижение. Важнее всего было другое: переживет ли он обращение и останется ли после него самим собой, не распавшись в первую же ночь. Марсель оказался не самым хрупким смертным. Он умел завидовать молча и редко позволял чувствам брать верх, а это уже многого стоило. Была тут и причина более практическая, Селин давно вращалась среди знати Флорэвенделя, в домах, где многое держалось на скрытых интересах, чужих одолжениях и недосказанности. Ей был нужен кто-то, кто умеет бывать в богатых домах без лишнего подозрения, слушать разговоры и не казаться при том подозрительным. Марсель подходил как нельзя лучше, его знали и доверяли, он мог появиться там, где другому задали бы слишком много вопросов. Сближала она его постепенно, приглашала чаще, просила задержаться после гостей, говорила с ним о старости, о красоте и о том, как мало людей вообще умеют ее понимать. Марсель слушал внимательно. Он и прежде жаждал другого положения, другой жизни, чего-то более тонкого и высокого, а рядом с ней стал почти верить, что это все для него возможно. Чем именно придется платить, он не знал.
Первые подозрения, что с Селин что-то не так, пришли так. Однажды Марсель задержался у неее после очередного вечера, помогая разобрать привезенные вина. Дом почти опустел, и тут Марсель заметил, что хозяйка весь вечер говорила о вине много и со вкусом, а сама так и не выпила ни капли, не притронулась и к еде. Позже ему показалось, будто в одном из зеркал ее отражение повело себя не совсем так, как должно, тогда он решил, что устал. Вскоре после этого один из гостей, недавно бывавший у нее, умер при странных обстоятельствах. Слухи быстро стихли, а вот мысли Марселя нет. Какое-то время он пытался держаться подальше, чаще уезжал к семейной винодельне. Дольше оставался дома, ссылался на поставки и сбор, на заботы семьи. Селин ему не мешала: насильно подобное не решают. Ей нужен был человек, который ам согласится перейти эту черту, а жизнь и без того подталкивала Марселя к этому. Его мать умерла от горячки, оставив после себя дом, память о котором долго не отпускала. После похорон Марсель вернулся в Эйрини уже другим. Не сломленным, но надломленным. Пел он хуже, улыбался реже, и даже вино, которое прежде дарило ему радость, теперь чаще будило в нем память о былом. Тогда Селин и решила, что дальше тянуть незачем. Их главный разговор произошел ночью, в ее зимнем саду. Она сказала, что мир у людей все забирает: лица, голоса, остроту чувств, любимых людей и саму возможность наслаждаться прекрасным без страха, что оно скоро исчезнет. потом заговорила о существовании, которое большинство людей назвало бы проклятием, зато таком, где человек перестает быть рабом времени. Марсель понял достаточно, чтобы не счесть это пустой прихотью, но все же недостаточно, чтобы до конца представить, во что ввязывается. Согласился он не потому, что был особенно смел, и уж точно не из прямой жажды власти. Скорее от усталости, от злости на жизнь, где все хорошее достается лишь на время, от страха перед забвением, от боли после смерти матери и от давней жажды стать чем-то большим, чем просто человеком при винодельне и красивом вечере. Марсель и прежде тянулся к редким чувствам, цеплялся за впечатления и хотел красоты не как украшения, а как чего-то куда более важного. Селин лишь разглядела это раньше него самого.
Все случилось в зале, где часто звучала музыка, и эта мелодия потом еще долго вспоминалась Марселю. Перед самым обращением Селин велела ему выпить вино, чтобы успокоить живое тело. Тогда он еще мог пить его по-человечески, чувствовать тепло, вкус и терпкость. Это и правда был последний такой глоток в его жизни. Потом она подошла ближе, коснулась его шеи так мягко, что у Марселя даже мелькнула глупая мысль, будто все происходящее еще можно назвать красивым. После же она укусила. Боль была не такой, какой он ждал, не простой резью и не ударом, а глубокой и вязкой, будто вместе с кровью из него быстро уходят силы. Комната поплыла, звуки смешались, а сердце застучало. Перед глазами полезли лица, голоса, воспоминания, все вперемешку. Он пытался за что-то ухватиться, но тело слабело слишком быстро, и как только жизнь почти вышла из него, Селин раскрыла собственную плоть и заставила пить в ответ. Ее кровь оказалась лучше всего, что Марсель вообще когда-либо пробовал. Для человека, выросшего в погребах и привыкшего различать вкус тоньше многих, это и впрямь было чем-то отдаленно знакомым, но в то же время куда более страшным. Кровь была густой, горячей и такой, что не утоляла, а только разжигала потребность сильнее. С первым глотком ему стало дурно и хорошо сразу, со вторым он уже перестал понимать, где ужас, а где восторг, на третьем же оборвалось что-то окончательно. Тогда и началось обращение.
Длилось оно не мгновение и уж точно не было красивым, как любят воображать глупцы. Марселя трясло, его бросало в жар. Иногда он думал, что уже умер, иногда, что это просто предсмертный бред. Весь этот переход был болью и ломкой.
Проснулся Марсель уже следуюшей ночью. К нему пришел голод, и это был не тот голод, к какому привык любой человек, не тот, что можно перетерпеть или заглушить куском хлеба. Он поднялся так сильно, что смел почти все мысли, коими Марсель пытался оправдать свой выбор. Селин не позволила ему искать первую кровь самому, привела человека. Марсель еще пытался спрашивать, нельзя ли иначе, но стоило живому телу оказаться рядом и запаху крови ударить в него, как все остатки человеческого благородства сгорели. Селин тогда лишь объяснила, что вот это и есть настоящая цена нового существования. Никакой свободы он не получил. Он оказался зависимым существом, слабее сира, ниже ее по положению и целиком связанным новой природой. Без Селин он выдал бы себя, сошел бы с ума от жажды или с головой ушел бы в зверство, поэтому первые месяцы новой не-жизни стали для него не личной победой над его былыми проблемами, а тяжелой школой.
Вампир
После обращения жизнь Марселя пошла уже совсем иным чредом, да и назвать её жизнью можно было лишь по старой привычке. Первые годы он помнил смутно, не целиком, не ясно, не так, как человек помнит обычные дни. В памяти оставались в основном голод, голос Селин и постоянное ощущение, что назад уже ничего не вернуть. Просыпался он тяжело, будто каждый раз выныривал не из сна, а из какой-то мутной глубины, и не сразу понимал, где находится и кем вообще теперь является. Потом память все же вставала на место, вместе с жаждой.
Селин держала его при себе почти постоянно, одного не оставлялаа, по крайней мере поначалу. Марсель сперва думал, что дело тут только в недоверии. Впрочем, недоверие тоже было. Новообращенный вампир, особенно низший, толку имел не так уж много, а вот бед натворить мог предостаточно. Только позже Марсель понял, что она не просто стерегла его, а еще и не давала погибнуть по глупости в первые же месяцы. Голод у него был такой, что стоило лишь человеку оказаться рядом, и все мысли были лишь о нём и его крови.
Что же до обучения, тут Селин мягкастью не отличалась, она не пыталась успокоить его или внушить, будто со временем все само станет легче. Напротив, она довольно быстро дала понять, что ничего легкого впереди нет. Солнце теперь стало для него погибелью, а голод быстро вытеснил почти все остальные мысли. Люди же, при всей своей красоте, голосах, лицах и манерах, теперь были еще и источником того, без чего он не мог дальше существовать. Именно это Марселю было тяжелее всего принять, при жизни он тянулся к красивому, к хорошему голосу, к богатым домам, к вечерам, где лилось вино и звучала музыка, после обращения все это никуда не делось, но рядом с этим встала кровь, и уже её нельзя было не замечать. Больше всего его раздражало даже не новое тело, а зависимость. До обращения Марсель, если говорить прямо, воображал себе это совсем не так. Ему думалось, что страшная сделка все же должна привести к чему-то большему, пускай страшно, пускай без возврата, но сильнее, выше, свободнее, но вышло иначе, вместо свободы он получил существо, которым еще надо было управлять, самим собой он распоряжался хуже, чем рассчитывал, а Селин распоряжалась им лучше, чем ему нравилось. Первые кормления дались ему дурно. Не в том смысле, что он отказывался или не мог, наоборот, с этим-то как раз все выходило слишком просто. Трудным было остановиться, Селин приводила к нему людей, чье исчезновение не вызвало бы лишнего шума, и следила, чтобы он не сорвался окончательно. Сам Марсель после такого подолгу сидел молча и не шибко хотел ни с кем говорить, ему было мерзко от того, насколько легко ужас смешивался с удовольствием. Не то чтобы он жалел себя красивой жалостью, скорее уж злился, что стал существом, которому подобное вообще может нравиться. Если Марсель начинал слишком уж уходить в себя, Селин быстро возвращала его к порядку. Жалость к себе она пресекала, раздражение терпела лишь до известной меры, а ошибки наказывала сразу же, потому что считала мягкость бесполезной. Впрочем, выбора у него тоже не было, приходилось слушать, запоминать, пробовать снова и снова, так он и учился. Постепенно Селин начала объяснять ему не только то, как питаться и не выдать себя сразу, но и как вообще держаться среди людей. В общем, учение у него было долгое и местами довольно унизительная, потому как шла речь не о какой-то великой силе, а о самом обычном самоконтроле, которого, как выяснилось, у новообращенного вампира не так уж много.
Марселю казалось, что он освоится быстрее, но нет, были срывы, были вспышки зласти, были ночи, после которых он всерьез думал, что так и останется навсегда полуживотным существом, которое нужно держать на поводке. Но годы шли, и даже к такой доле можно было привыкнуть, не без ненависти к себе и окружающему порядку, но привыкнуть. Сначала он научился терпеть, потом начал лучше понимать, когда голод еще можно держать в узде, а когда уже нет. После уже наконец научился и прятать это от других. Через несколько лет Селин стала понемногу выводить его в “свет”. Сперва только туда, где сама могла за ним наблюдать, потом и в другие места, на вечера, где люди пили, беседовали, слушали музыку, спорили о глупом и важном, как это всегда бывает. И вот там Марсель довольно быстро понял, что его человеческая жизнь все же не пропала впустую, он по-прежнему разбирался в вине, помнил, как надо подавать себя в разговоре, умел слушать так, чтобы человеку хотелось сказать еще что-нибудь, умел не мешать своим присутствием. Все это Селин находила полезным, да и сам Марсель не мог не признать, что именно эти старые навыки удерживали его ближе к людям, чем многих других на его месте. Но и тут все было не так красиво, как ему когда-то мечталось. его по-прежнему тянуло к хорошей музыке, красивым лицам и долгим разговорам поздним вечером и то ощущение вечера, когда все вокруг кажется чуть лучше, чем на самом деле. Только теперь за всем этим стояло еще и другое: Кровь, хрупкость человеческого тела, недолговечность. Марсель видел людей уже сразу с двух сторон, и это меняло очень многое, он мог слушать чей-то смех и одновременно думать, как легко этот смех оборвать. Подобное не делало его счастливее, скорее наоборот, портило многие вещи, которые прежде он умел любить без оглядки.
Иногда его тянуло обратно к родным местам, не слишком часто, но бывало. Тогда он приезжал ближе к винодельне, смотрел издали на дои, и этого было довольно. Войти туда он не мог, да и зачем? Объясняться было поздно, возвращаться некуда, семья жила дальше. Если отец еще был жив, значит старел, если братья и сестры жили, значит давно уже имели свои заботы. Марсель смотрел на все это со стороны и он слишком хорошо понимал, что домой уже не вернется, а прошлое, сколько ни вглядывайся в него, назад не откроется. Пожалуй именно после таких поездок он сильнее всего чувствовал, что человек по имени Марсель де Верье действительно умер. Не в ту самую ночь, когда его обратили, а чуть позже, постепенно, когда стало ясно, что он не может вернуться домой, когда понял, что не войдет больше в родной дом как сын. Вот тогда и пришло настоящее понимание.
Дальше годы пошли обыденнее. Марсель уже реже срывался, лучше держал себя в рукак, научился жить так, чтобы не выдавать свою природу каждому встречному, в доме Селин у него со временем появилось свое место. Не равное ей, разумеется, и не особенно высокое, но уже не плохое. Он оказался полезен, а полезных людей ценили всегда, и Марсель знал это еще при жизни, значит для многих больше, чем громкие обещания.
Что же до его прежней тяги к красивому, та некуда не ушла. Просто стала иной, более утончённой, пожалуй. Хорошее вино он теперь не пил, как прежде, но все еще помнил его вкус и умел о нем говорить, а хорошая песня все еще могла остановить его и заставить слушать. Только теперь все это уже не казалось дверью в какую-то лучшую жизнь, скорее редкой передышкой среди той, что ему досталась.
Так и прошли первые двадцать лет его новой жизни. Селин выучила его тому, чему хотела, время сделала остальное. А сам Марсель, пускай и не сразу, все же научился быть тем, кем стал.
Предел
К мысли о Пределе Марсель пришел не вдруг. Долгое время ему казалось, что его жизнь так и останется чужой службой под чужой крышей, пусть и не самой дурной. У Селин он был полезен, а полезность, как он давно понял, дает место, но не дает настоящего права распоряжаться собственной судьбой. До поры этого хватало. Он учился, терпел, наблюдал, запоминал. Но чем дальше шли годы, тем яснее становилось, что вечно жить чужим умом он не хочет.
Марсель не был из тех, кто рвется в неизвестность ради одного только каприза. Он привык считать, что у всякого шага должна быть выгода. А выгода виделась ему простой и вполне земной, насколько это вообще возможно для существа вроде него. Он умел разбираться в людях, умел держаться так, чтобы к нему прислушивались, умел говорить о вине, о вкусах, о вещах, которые делают вечер приятнее и человека сговорчивее. Он знал цену хорошему впечатлению и еще лучше знал цену нужным знакомствам. Все это годилось не только для службы, но и для собственного дела.
К тому времени Марсель уже достаточно насмотрелся на чужие дома, чужие порядки и чужую жадность. Он видел, как многие держатся не на силе даже, а на умении вовремя предложить другим то, чего им недостает. Эта мысль засела в нем крепко. Если уж ему суждено и дальше существовать среди людей и ночных тварей, то лучше делать это не как чья-то тень, а как человек с собственным именем, собственным кругом и собственной выгодой.
Предел потому и начал все чаще возникать в его мыслях. Не как мечта юности, а как решение взрослое, холодное и выверенное. Там можно было начать заново и не оглядываться на то, кем он был прежде. Там Марсель собирался устроить дело так, чтобы оно принадлежало уже ему самому.
Последнее редактирование:
