Его история началась двадцать лет назад, на архипелаге Морфитских Островов. Жаркий, влажный климат способствовал повсеместному росту, будь то плодовые культуры, государственная экономика или чьи-то долги. Рождённый на глиняном полу, под крышей из пальмовых листьев сын двух нищих крестьян получил красивое, но очень распространённое в тех краях имя Тьяго, наследника Сантуша. Его родители, хотя формально и были свободными звересями, целиком зависели от той работы, что им давал знатный морфитский помещик, заведующий сахарной плантацией. Рождённые за несколько лет пятеро детей мало способствовали улучшению ситуации. Трое из пятерых братьев и сестёр маленького Тьяго погибли от пневмонии и малярии, не достигнув возраста и трёх лет. Жизнь была невероятно тяжёлой, и для одного только её поддержания дети тоже были вынуждены заниматься тяжёлым трудом на плантациях.
Будучи старшим ребёнком, сын Сантуша привлекался к труду с шестилетнего возраста. Он рубил тростник, махая опасным лезвием; волок по песку тяжёлые мешки с сахаром и, отдыхая от тяжёлого труда, занимался прочисткой водяных каналов от мусора и грязи. Несмотря на прикладываемые усилия, в постоянной работе звересь был бесполезен: невероятно ветренный, он, ребячась, отвлекался от своей работы на всякую чушь. Когда про деньги уже не шло речи, а надсмотрщики ловили непоседливого звереся отлынивающим от работы, ловящим бабочек в лесу, малец подвергался порке. Но, вопреки проверенной педагогической закономерности, телесные наказания мало влияли на его поведение. Казалось, что Тьяго не приспособлен ни к чему постоянному, одержимый бегом, баловством и витанием в облаках. Отец негодовал и стыдился, ругая своего сына за то, что тот не направлял хлещущую за край энергию на труд, тогда как мать, обрабатывая ссадины и раны от тумаков, утешала его, угощая сладкими корешками и мёдом. Жизнь шла своим чередом. Младшая сестра Тьяго скоро стала делать первые шаги, а он, взрослея, вовсе не терял детского энтузиазма и гиперактивности. Малыш обладал талантом и предрасположенность к бегу и гимнастике, но, увы, это не только мало покрывало его рассеянность и чудаковатость, но и совсем не помогало обеспечивать свою семью трудом.
Беда настигла его в возрасте двенадцати лет. Надсмотрщики плантации, приглядевшись к неугомонному недорослю, стали направлять его в ночные патрули – малец спал совсем мало и неохотно, прекрасно справляясь с обходом территорий плантации прыгучим, бодрым темпом. Одной ночью, поджигая свежий факел, он так увлёкся видом вспыхнувшего пламени, что, балуясь и размахивая им, поджёг растущие неподалёку заросли высокой травы. Пламя, скоро перекинувшееся с влажных растений на сухой мусор под ними, настигло один из секторов плантации, учиняя масштабный, катастрофический пожар. Управившись с огнём по утру, хозяин плантации велел было выпороть ребёнка до смерти, но его отец бросился подле него на колени. Захлёбываясь слезами, он вымаливал у морфита пощады, обещая отработать убытки на три года вперёд. И хотя владелец сжалился над бедной семьёй, Тьяго не смог вытерпеть позора и чувства вины. Собрав в кулёк крошечное количество еды и немного отложенного про запас сырого сахара, он сбежал из дома, оставив позади родителей и сестру, боясь ответственности и роли обузы на шее семьи. Силуэт его жёлтой, выгоревшей на солнце шерсти, лихо минующей заросли тропических растений, скрылся во тьме лесной тропы.
Долгий путь на юг, хотя и сопровождал Тьяго мучениями совести и ума, был покорён юнцом на редкость скоро. Столица Брага раскинулась перед его босыми ногами, взывая к себе приветливыми окриками торговцев и бранью портовых рабочих. Бежав от тяжёлой крестьянской жизни, звересь скоро влился в жизнь городского беспризорника. Шум океана ласкал ему уши во время сна под мостом, а любовь к сладкому без труда утолялась им, ворующим фрукты и сахар из трюмов оставшихся без присмотра кораблей. Несколько раз он был замечен за этим делом стражей, но, очевидно, не пойман. Куда уж там – вооружённые, перегруженные доспехами бойцы правопорядка даже в теории не могли угнаться за этим бесёнком, перебиравшего лапами с такой скоростью, будто по земле его волок свистящий морской ветер. Носясь по переулкам и крышам города, поражая блестящие внизу шлема стражи бросками неспелых фруктов, заливисто хохоча и скрываясь в брошенных бочках, Тьяго чувствовал, будто проблемы прошлой жизни ненадолго его отпускали. Привычку бежать, балуясь, от жестокой и неприятной реальности, он сохранит до самой своей смерти.
Время шло. Тьяго был обучен грамоте старым капитаном каботажного судна, который, углядев худого мальца шныряющим между толпами прохожих в порту, взял его работать посыльным за еду и почти новые сапоги. Звересь особенно быстро освоил цифры и буквы. Конечно, не из-за того, что любил учиться, ему совершенно не хватало усидчивости, но чтение вслух развлекало его, особенно привлекая театральными выкриками, громкими лозунгами и заветными восклицательными знаками. Скоро беглый сын крестьянина стал постояльцем порта. Он рос и креп, приспосабливаясь к новому труду. Переноска мешков уже не казалась ему такой уничтожительной задачей, более того, быстрые ноги и конская выносливость помогали ему стать в этом лучшим. Кружки, наполненные ромом и громкие вечера в кабаке стали естественным продолжением его жизни. Почти таким же, каким стали бегущие за ним по пятам неприятности. Поссорившись по пьяни с незнакомым ему матросом, Тьяго завязал звенящую трактирную драку и, хотя его пинки по коленям мало кого оставляли с гордо поднятой головой, покинул бой со сломанной челюстью, влетев спиной в косо стоящий ящик с серебряными зеркалами, в следствии разбившимися вдребезги. Тогда ему особенно тяжело было смотреть в будущее: картина перед его глазами расходилась цветными, быстро сменяющими друг друга пятнами.
Челюсть его скоро срослась, хоть и неправильно, оставив на морде звереся неповторимую гримасу с высунутым наружу языком: помог оказанный пьяным лекарем уход и непреодолимое желание поглощать сладкое несмотря на жидкую диету. Но разбитое зеркало не зря трактуется к несчастью: пьяное недоразумение обернулось Тьяго крупным долгом перед мрачной шайкой контрабандистов, едва не разорвавших его на две части прямо на той груде серебряных осколков, на которой он уснул. Океанида, храни дипломатию! Скоро он был взят матросом на пиратское судно, пообещав капитану самоотверженный и качественный труд. Оный он, разумеется, дать ему не мог. Хотя оглушительные шанти с лихвой достигали его слуха, Тьяго неисправимо сбивался, пытаясь как можно скорее оттянуть шкоты и фалы на себя. Темп сбивался, и молодой пират, прислушиваясь к замечаниям своих коллег, кратно пополнил свой запас ненормативной лексики. Спустя считанные недели капитан лично предложил инициативу выбросить блохастого доходягу за борт, но и здесь судьба благоволила звересю: несколько дней назад корабельный смотритель пьяным вывалился в море, и место в вороньем гнезде пустовало, чем и подарило Тьяго очередной шанс на жизнь.
Наконец, неисчерпаемая энергия гепарда наконец дала свои плоды. Шустро карабкаясь по реям, перебегая с информацией от одного конца корабля к другому и выполняя доклады в крайне быстром темпе, он медленно заслуживал должное уважение в кругу своей маргинальной команды. Пусть и праздных, но прожжённых и угрюмых моряков забавила молодая кровь. Тьяго активно вливался в любые внутренние обсуждения, выталкивался в центр круга во время пьяных танцев в портовых кабаках, со временем обрастал множеством прозвищ и, в конце концов, даже был назначен вторым помощником капитана, заслужив подобное признание после одного из особенно ожесточённых уличных боёв в Мэр-Васском порту. Солнце светило золотисто-огненным светом за морским горизонтом.
Но скоро пиратская пасть укусила больше, чем могла проглотить. Ослеплённые рассказами о неиссякаемых богатствах и тайнах Новой Земли, пираты направились в Заокеанье, уже считая, сколько контрабандного груза они смогут доставить из Ультрамара в Мэр-Васс. Удача отвернулась от своих джентльменов. Попав в шторм у самых берегов заветных островов, корабль был разбит, а бывалые морские волки остались наедине с судьбой обыкновенных сухопутных псов. Команда распалась, разбежавшись в рассыпную. Часть из них осела в маргинальных организациях Предела, часть приняла крушение за знак судьбы и отошло от дел, а капитан, если верить слухам, был повешен на стене одного из болотных городов на севере. Но Тьяго, в отличии от своих непутёвых союзников, был движим не одной лишь идеей самообогащения. Позади его жизненного пути оставалась его семья: голодные, убивающиеся трудом крестьяне, так и не покинувшие своего тропического плена. Раз в несколько месяцев, меняя заработанные им гроши на серебрянные монеты, он отправлял их почтовыми кораблями на восток, в цивилизацию, своей семье. Где-то там, за много тысяч вёрст, его посылки и письма принимал постаревший отец. Его сестра, выглядывая из-за плеча родителя, пыталась вчитаться в письмо, но почерк брата был таким плохим, что она бросала это дело. Но отец сидел, усталым взором вчитываясь в каракули своего ребёнка. В конце концов, он прятал пергамент к стопке других, крепко обнимая дочь. Деньги, о происхождении которых он догадывался, он тоже тратить не смел.
Меж тем, Тьяго, свесив ноги с морского причала, с хрустом раскалывал кусок застывшего, сырого сахара зубами. Скорость, сахар, кофе, драки, авантюры и опасные приключения давно стали наркотиком, навсегда заменившим ему простые человеческие радости. И он, отягощённый одному лишь ему известными думами, тонул в том шторме, что творился в его голове, пытаясь размышлять о жизни, судьбе, мире… О команде. О счастье. И о золоте.
Последнее редактирование:
