1. Сесиль Франс.
2. uberr
3. Обыкновенный морфит.
4. 26 лет.
5. Западное Флорендство.
6. Остроухая женщина высокого роста, часто замкнутая в позе и бедноватая на эмоции. Шаг её аккуратен и еле слышен, взгляд падает то на землю, то куда-то чуть дальше потенциального собеседника. Голос не преисполнен какой-то задоринкой, хотя назвать его вечно грустным тоже будет ошибкой - скорее слышится тембр очень уставшей и равнодушной девичьей трели, бьющей в согласных звуках. Одежда простовата и никак не заявляет о статусе носящей - выделяется максимум мешковатостью и блеклостью.
7. Часто отчужденная, да и к настоящему времени - потерявшая всякого её любящего человека да морфита, Сесиль приходится закрытой личностью, не умеющей, да и не знающей, как правильно доверять кому-либо, кроме самой себя. Она не подпустит к себе просто так незнакомца и будет его долго изучать, если вдруг на его счёт у девахи возникнет интерес. Сильный напор в её сторону аль настырность вызовут лишь гнев, который та, что любопытно, не побоится высказать - некому её защищать от чужих нападок, оттого делать это нужно самому.
8. В первую очередь бросается воспитание и образование самой Франс. Несмотря на деспота-отца, оный успел ей дать нужные знания арифметики, письма, фехтования, этики и языка, что она может, да даже будет использовать в дальнейшем при попытке наладить свою не шибко красочную жизнь. На это накладывается и то, что последняя любит наблюдать и подмечать детали - та детская черта любопытности переродилась в хороший инструмент предосторожности и компетентности в делах, где торопится не нужно - от отношений межличностных до ремесла.
9. А вот из минусов очень быстро можно установить то, что деваха будет КРАЙНЕ долго перебарывать себя сотворить первый шаг для создания контакта, либо продолжительное время по-своему обрабатывать того, кто с ней начнёт заводить диалог или пытаться сдружиться. Для неё Мекка - скрыться где-нибудь в узеньком помещении и кашеварить подальше от социума, ограничиваясь лишь подачей еды на стол. Ну, если избирать что-то из примеров.
Да и эмоциональным морфитом ту не шибко назовёшь - её каменность как личности из-за пережитого может вызвать у кого-то раздражение или скуку в её направлении. Но ей же лучше.
10. Если издать подле нее любой резкий звук - она дернется. Защитная реакция загнанного и забитого животного, как не странно.
А ещё она любит подолгу пропадать в лесах и приграничных к ним землях. Именно там её душа находит покой и умиротворение.
11. Её мечта была ею найдена еще на родных землях в наблюдении за батраками - сыскать любящую семью, да даже просто людей аль других разумных тварей, что начнут её ценить и лелеять. Столь долгое отсутствие домашнего очага, где ей не придётся чувствовать постоянный страх, довёл её до полного эмоционального истощения. Причём стремится она не к какой-то публичной огласке, а скорее к чему-то интимному - быть важной тем, кто её взаправду начнёт уважать и с нею считаться. Паре личностей, не более.
12. Морфитский, Амани.
2. uberr
3. Обыкновенный морфит.
4. 26 лет.
5. Западное Флорендство.
6. Остроухая женщина высокого роста, часто замкнутая в позе и бедноватая на эмоции. Шаг её аккуратен и еле слышен, взгляд падает то на землю, то куда-то чуть дальше потенциального собеседника. Голос не преисполнен какой-то задоринкой, хотя назвать его вечно грустным тоже будет ошибкой - скорее слышится тембр очень уставшей и равнодушной девичьей трели, бьющей в согласных звуках. Одежда простовата и никак не заявляет о статусе носящей - выделяется максимум мешковатостью и блеклостью.
7. Часто отчужденная, да и к настоящему времени - потерявшая всякого её любящего человека да морфита, Сесиль приходится закрытой личностью, не умеющей, да и не знающей, как правильно доверять кому-либо, кроме самой себя. Она не подпустит к себе просто так незнакомца и будет его долго изучать, если вдруг на его счёт у девахи возникнет интерес. Сильный напор в её сторону аль настырность вызовут лишь гнев, который та, что любопытно, не побоится высказать - некому её защищать от чужих нападок, оттого делать это нужно самому.
8. В первую очередь бросается воспитание и образование самой Франс. Несмотря на деспота-отца, оный успел ей дать нужные знания арифметики, письма, фехтования, этики и языка, что она может, да даже будет использовать в дальнейшем при попытке наладить свою не шибко красочную жизнь. На это накладывается и то, что последняя любит наблюдать и подмечать детали - та детская черта любопытности переродилась в хороший инструмент предосторожности и компетентности в делах, где торопится не нужно - от отношений межличностных до ремесла.
9. А вот из минусов очень быстро можно установить то, что деваха будет КРАЙНЕ долго перебарывать себя сотворить первый шаг для создания контакта, либо продолжительное время по-своему обрабатывать того, кто с ней начнёт заводить диалог или пытаться сдружиться. Для неё Мекка - скрыться где-нибудь в узеньком помещении и кашеварить подальше от социума, ограничиваясь лишь подачей еды на стол. Ну, если избирать что-то из примеров.
Да и эмоциональным морфитом ту не шибко назовёшь - её каменность как личности из-за пережитого может вызвать у кого-то раздражение или скуку в её направлении. Но ей же лучше.
10. Если издать подле нее любой резкий звук - она дернется. Защитная реакция загнанного и забитого животного, как не странно.
А ещё она любит подолгу пропадать в лесах и приграничных к ним землях. Именно там её душа находит покой и умиротворение.
11. Её мечта была ею найдена еще на родных землях в наблюдении за батраками - сыскать любящую семью, да даже просто людей аль других разумных тварей, что начнут её ценить и лелеять. Столь долгое отсутствие домашнего очага, где ей не придётся чувствовать постоянный страх, довёл её до полного эмоционального истощения. Причём стремится она не к какой-то публичной огласке, а скорее к чему-то интимному - быть важной тем, кто её взаправду начнёт уважать и с нею считаться. Паре личностей, не более.
12. Морфитский, Амани.
Биография.
В одном из безымянных городишек, уж для истории дальнейшей вряд ли сгодится его наименование, процветала жизнь. Выстраивающие в мире и спокойствии быт морфиты, на данных им правах, занимались сельским хозяйством, купечеством и облагораживанием инфраструктуры. Среди сея мириад жителей, населявших сие территорию, сошлись в любви и ласке пара из высоковозрастного, коренастого купца и домохозяйки, бывшей владелицы мелкого бизнеса. Из имения у дуэта жилки в области обращения к тварям разумным и навыков выгодной продажи, строили они капитал, из которого выливались последующие появления земель с постройками на них.
Считались с ними в скором времени предостаточно - огромный вклад в населённый пункт в лице благотворительности и развитии промышленности позволил получить от тамошнего правителя пожалование дворянского титула, при котором их власть над уездом становилась значительнее; участие в съездах приблизили их к выстраиванию отношений с сильными от мира всего. Если уж подводить итог: их мирное сосуществование было налажено, а жена предприимчивого морфита, с которой те сблизились крайне тесно, возымела в своей утробе маленькую жизнь.
Воистину суженные ждали их чадо. Заготовленные для этого комнаты в имении и договор с умелым фельдшером ближе к началу девятого месяца взращивания дитятка, как и сами предвосхищающие этот момент эмоции будущих родителей, задавали определенные ожидания. Уже ближе к концу первого месяца зимнего сезона на свет должен был уродиться их плод.
Схватки начались раньше положенного; сильный буран, начавшийся с начала недели и тянущийся до ее конца, подкосил здоровье матушки, да и отрезал быструю связь, как и возможность прибытия квалифицированного врача, огромными сугробами и дикими метелями. Первые этапы пришлось встречать неподготовленным слугам; дрожащими руками и при малых познаниях они пытались не допустить мертворождения либо же кончину их хозяйки. Из-за ранее названных трудностей задержался и доктор, и, что грустное, прибыл он поздно.
От осложнений матерь погибла. Дитя успели достать здоровым. Наблюдавший за этим отец семейства не мог проронить ни слова. Момент, к которому они так трепетно готовились, случился, но не желанным методом. Имя "Сесиль", столь бережно ими выбираемое, скорее стало обозначением рока, чем наступлением самого благословленного этапа их совместного проживания. Без каких-либо слов отец покинул помещение, оставив лишь наставление своим подчинённым делать с ребёнком "что им угодно".
Конечно же новорожденную - как показал осмотр на пол - те не бросили. Одна из кухарок взяла ту под своё крыло и принялась выносить, пытаясь как-либо возместить той матерь. Этот день окрестили как траур, который в будущем никто, по существу, не соблюдал - слишком сильно это событие ударило по главе фамилии и по его ставленникам.
Отпрыску не свезло расти в атмосфере холода и отсутствия подле него предков. На любой вопрос о батюшке не давалось никакого прямого ответа, как и любая попытка обратиться к нему напрямую не приносила успехов. Такое непонимание губило их взаимоотношения, ведь, по сути, взращивалась она лицами иными.
Считались с ними в скором времени предостаточно - огромный вклад в населённый пункт в лице благотворительности и развитии промышленности позволил получить от тамошнего правителя пожалование дворянского титула, при котором их власть над уездом становилась значительнее; участие в съездах приблизили их к выстраиванию отношений с сильными от мира всего. Если уж подводить итог: их мирное сосуществование было налажено, а жена предприимчивого морфита, с которой те сблизились крайне тесно, возымела в своей утробе маленькую жизнь.
Воистину суженные ждали их чадо. Заготовленные для этого комнаты в имении и договор с умелым фельдшером ближе к началу девятого месяца взращивания дитятка, как и сами предвосхищающие этот момент эмоции будущих родителей, задавали определенные ожидания. Уже ближе к концу первого месяца зимнего сезона на свет должен был уродиться их плод.
Схватки начались раньше положенного; сильный буран, начавшийся с начала недели и тянущийся до ее конца, подкосил здоровье матушки, да и отрезал быструю связь, как и возможность прибытия квалифицированного врача, огромными сугробами и дикими метелями. Первые этапы пришлось встречать неподготовленным слугам; дрожащими руками и при малых познаниях они пытались не допустить мертворождения либо же кончину их хозяйки. Из-за ранее названных трудностей задержался и доктор, и, что грустное, прибыл он поздно.
От осложнений матерь погибла. Дитя успели достать здоровым. Наблюдавший за этим отец семейства не мог проронить ни слова. Момент, к которому они так трепетно готовились, случился, но не желанным методом. Имя "Сесиль", столь бережно ими выбираемое, скорее стало обозначением рока, чем наступлением самого благословленного этапа их совместного проживания. Без каких-либо слов отец покинул помещение, оставив лишь наставление своим подчинённым делать с ребёнком "что им угодно".
Конечно же новорожденную - как показал осмотр на пол - те не бросили. Одна из кухарок взяла ту под своё крыло и принялась выносить, пытаясь как-либо возместить той матерь. Этот день окрестили как траур, который в будущем никто, по существу, не соблюдал - слишком сильно это событие ударило по главе фамилии и по его ставленникам.
Отпрыску не свезло расти в атмосфере холода и отсутствия подле него предков. На любой вопрос о батюшке не давалось никакого прямого ответа, как и любая попытка обратиться к нему напрямую не приносила успехов. Такое непонимание губило их взаимоотношения, ведь, по сути, взращивалась она лицами иными.
"Почему тятя не хочет видовать меня? Чем я виновата?"
На этот вопрос её удочерившая не могла ответить; лишь щёки у той красились в красный и струились по тем слёзы.
На эту же пору пришлись и трудности в ремесле общественном, ведь в затяжное молчание вроде бы дворянского рода на сцену стали вырываться конкурирующие семьи, сильно ущемляющие некогда былое величие рода Франсов - уж если наконец раскрывать именования их крови. Затворничество и алкоголизм батюшки семейства не влияло на их положение внутри уезда как-либо положительно, и с этим нужно что-то было делать. По крайней мере не сейчас.
Отрок же рос. Заготовленные репетиторы давали ей грамоту, арифметику, этику и манеры - как полагается той, на которую делали большие надежды когда-то любящие родители. Без энтузиазма и огонька в глазах, Сесиль повиновалась подобной рутине - ей нечего было делать более. Радости в жизни было маловато, да и никто не стремился ей оного дарить; пробудившийся от долгой "спячки" отец лишь приступил на оную наседать и ругать, не обходясь без рукоприкладства; слуги стояли на ушах в эти мгновения, наблюдая за картиной того, как строго Франс старший обращается с собственной дочуркой за каждую мелкую ошибку - любил он заявляться на занятия и глядеть, как же хорошо его дитятко реализует все те дары, что им оной были предоставлены. Скорбь за любимой размывалась при виде им её лица. Он считал, да и не скрывал, что лучше бы тогда погибла она, чем его любимая и неповторимая.
Из-за этого, дочурка начала подолгу пропадать. Подговаривая свою матушку на то, чтобы та бурно иллюстрировала её наличие в пределах имения, та начала много быть на природе да изучать ту. Краски тогда уходящей весны были завораживающими - ей вправду нравилось бдеть за окружающим миром. Благо их земли прилегали к живописным посадкам и лесам, оттого идти не было так долго. В периоды таких бродяжничеств, нередко она обращалась к местным жителям и наблюдала за тем, как они поживают подле владений её отца. Картины дружных и непорочных семей били ей по сердцу, но хотя бы такое замещение позволяло забыть о том, что творится уже в стенах её очага.
Один из простолюдинов, паренёк человеческого рода, начал обращать на неё внимание тоже. В некоторые моменты грусть Сесиль делали её даже прибеднённее тех, кто подолгу вспахивал поле, отчего не заметить последнюю было трудно. Первые знаки внимания и попытки завести диалог конечно же не дали никаких плодов - словно обжигаясь об огонь, та быстро удалялась от него, оставляя растерянным.
Но, в глубине души ей, конечно же, это нравилось.
Об этом она никому не решилась говорить. Подобные связи, уж в их ситуации тем более, вряд ли могли возыметь поддержку даже от тех, кто не настроен к ней негативно. Сродни самоубийству заикаться о контакте с кем-то такого сословия и вида. Но, с каждым разом, как она покидала свое имение, этот молодец буквально ждал её на том месте, где они пересеклись, будто бы зная, что та вновь появится. Это не было ошибочным суждением. Такое внимание продолжало растапливать сердце Сесиль. Запретный плод уже казался слишком сладким и даже переспевающим, оттого через время, во время одной из ночных прогулок, та дала слабину и ответила взаимностью. Она впервые чувствовала себя нужной кому-то. Значимой для кого-то. Той, чья судьба не безразлична кому-либо, кроме бедной работящей женщине, без устали пахавшей что на кухне, что с ней в её воспитании. Франс младшая не могла такое проигнорировать и отпустить - хоть и было страшно поначалу, сейчас будто бы даже грусть, ту так долго преследующую, сходит на нет.
Но вряд ли прогулы и отсутствия той могли так долго оставаться в тайне от отца, что уже изводился от копящихся долгов и валящейся из пальцев ситуации насчёт их владений. Долгая порка ожидала ту за пропущенные уроки фехтования, за ухудшившиеся результаты, о которых успели донести её учителя - но, кроме этого, поступила и другая весть. Скоро к ним должен прибыть морфит-наследник одной из богатых семей, что желает взять Сесиль себе в супруги; это был договор батюшки с их семейством на возможность слияния в единый клан. Уже через пару дней он явится в их имение и рассмотрит деваху, ожидая от той максимальную отдачу, ведь ему вряд ли понравится оборванка-простоморфитка. Это шокировало и подорвало оставшиеся чувства даже не к её семье, а к этому месту вовсе. Ей было мерзко от действий её отца и от того, что её лишат и возможности любить того, кто ей нравится. Оставшиеся ночи она проводила лишь в своей комнате, изредка приходя на назначаемые ей занятия.
Настал тот час, когда важная личность почтила их визитом. В сопровождении личного дилижанса и слуг он вошёл в залу, ожидая увидать соответствующего приёма. Франс старший словно окаянный метался вокруг него, стараясь ублажить, покуда принцесса, за которой и прибыл принц на белом коне, не изъявляла никакой инициативы. Поначалу это прощалось - с долей иронии, уже переходившей в скепсис, "муженёк" рассматривал Сесиль, всячески расспрашивал и пытался извести на контакт. Дело уже переходило к обеду; всё это время, дивчина строила максимально незаинтересованный вид и показывала равнодушие в сторону объявившегося, даже отказавшись от еды. Всё это очень не нравилось как и её батюшке, так и сюда прискочившему.В один момент, наследник схватил её за подбородок и с восклицанием попытался воззвать к своему имени, но в ответ лишь получил пощёчину. Две.
Такая наглость даже не позволила соорудить поначалу достойного ответа. Все в зале молчали, сохраняя шокированное лицо.
— Я не жаловала здесь тебя и твою жалкую фамилию! Я отказываюсь быть с тобой, ведь сердце моё было отдано другому!
Разозлившийся принц приложил ту по лицу, обронив на землю. Со злостью в шаге и в напряжённом стане он покинул помещение вместе со своей прислугой, оставив наедине Франсов и причастных к обслуге морфитов. Потенциальный шанс слияния был потерян, и разгневанный глава семейства под уши затащил бесстыдницу в комнату, избив ту ногами.
Долго она отходила от побоев, лёжа на полу. Она не проронила ни слова насчёт того, кому она "отдала сердце". Ей просто не позволила совесть. Следующие дни ей воспретили даже думать покидать её покои.
От знатного рода морфитов, чей ставленник прибывал за рукой Сесиль, поступило строгое наказание - смыть позор с "щёк" их ребёнка и сотворить достойное деяние в сторону нахалки, возымевшей бесстрашие перечить заключенному пакту. Иначе же их фамильное имение лишится всей ему дарованной власти. Отчаявшийся хозяин сея крови в порыве страха не нашёл ничего годного, кроме как прислать отрубленные руки своей дочурки - на это дело он направил свою стражу, которая, как только ворвалась в комнату, не обнаружила там никаких следов нахождения Франс младшей.
Под шум и гам её вывела её опекунша, сопроводив до места, где они пересеклись вместе со своей "второй половинкой". В напутствие ей, она преподнесла свои богатства, что помогут двум любящим душам в срочном порядке покинуть это проклятое место и не встретить незавидный конец.
Долгое время парень не понимал, что происходит, как и не понимала его семья. Они очень долго успокаивали дворянку и размышляли над тем вопросом, что вовсе можно сделать в этой ситуации, причём играл и страх того, что как бы за пособничество "хабалке" голов может лишиться и их изба. Отец, изначально не проявлявший никакой симпатии к таким отношениям, выдворил Сесиль за дверь, наказав вообще не появляться на пороге их дома. Долгое время она хныкала подле их хозяйства, покуда не выбежал её любовник и не утешил ту, накрыв балахоном - было не шибко тепло в их краях в последнее время.
Он предложил уплыть отсюда. Уплыть так далеко, чтобы могли они жить припеваюче даже в бедности. Приободрив свою любовь, приподнял ту простолюдин на свои руки и унёс поодаль от их деревни, начав путь к городу; припасы у них были, а терять-то нечего. Им нужно было судно, да и взнос за возможность попасть на рейс.
Шли они так днями и ночами. Измождённые, на пороге населённого пункта, сумели они пройти сквозь стражу и начали двигать в сторону порта. По пути к нему находили на них размышления о будущем, о планах на него, о том, как обживаться будут в новом-то месте. Даже о ребёнке. Внезапно жизнь, на которую опять напала горечь, обрела какие-то краски, а самое главное - смысл. Неужто счастье наконец воцарит в её душе?
Да как бы не так. Поверил бы кто в такую глупость? Прибыв на место назначение, разглядели они людей подозрительных в капюшонах, досматривающих и разглядывающих всех, кто мог им попасться под руку из пар разных людей; в частности оценивали они уши. Сразу было понятно, что это происки Франса старшего, желающего окончить начатое. План-то в целом был прост - они преспокойно подкупили одного из купцов, пребывающих вне своего судна за возможность быть пронесёнными и увезёнными в одном из ящиках; приданого опекунши Сесиль хватало на билет в один конец для обоих. Как бы приступил к реализации их замысел, однако, что они не углядели, выяснилось рассмотрение груза стражей городка - ведь как только все начали загружать корабли для отбытия, дружинники приключились к досмотрам. Судьба их была будто бы предрешена. Ничего не могло уберечь их от судьбы незавидной...
Любовь Сесиль внезапно выскочил из ящика, коль послышалось ему, как уже приближается их очередь к вскрытию, толкнул стражника и своровал у того меч. Переполох разразился сильный - и покуда купец проплаченный в шуме приступил оттаскивать оставшиеся части своего нажитого, где лежала горе-дворянка, паренёк максимально оттягивал время, по итогу попавшись в захват, где его и устранили как угрозу.
Слёзы лились градом. Душа болела и не ныла от мысли смирения с такой судьбой, вновь в одиночестве и лишении, но торговец не давал возможности раньше времени выбраться девахе; ничего не изменить её глупой смертью, которой бы так окличилась, коль ушла та из своего укрытия раньше времени. Корабль отдал швартовы и ушёл в далёкое плавание, разлучая их пару навеки.
Уже через день, не желающая куда-либо деваться Франс младшая, услышала сквозь дверцу каюты, что путь их лежит, так-то, на Предел. И там её высадят, как бы она не хотела.
Без разницы в целом что произойдет.
...но может всё же попробовать наладить свою и так побитую как дворовая собака жизнь и сыскать хоть какое-то благо да веселье в бытие? Слишком трудная затея, но, деваться впрочем будет некуда.
Уже вскоре она прибывает на место назначения, где и начнётся новый виток её биографии. Ожиданий та не строит - негоже уже их себе представлять.
Однако будь что будет.