-----------<Блеск черных вод>-----------
Гнойное дно - трущобы загибающегося портового городишки, что давно стал притоном для пиратов, контрабандистов, убийц и прочего сброда. Город стоял на гниющих сваях, воздух пах тиной, тухлой рыбой, нечистотами и отсутствием справедливости. Здесь могли убить за кусок чёрствой краюхи хлеба, могли погибнуть в пьяной драке или попасть под случайную раздачу местных бандитов, когда те в очередной раз не поделили те гроши, которые они украли у нищих торговцев, которые и так не могли свести концы с концами. В этом городе буйным цветом цвели разбой, проституция, торговля оружием, дурманом, людьми и нелюдьми. Достаточно было перепутать переулок, и ты уже во власти налётчиков, которые возьмут всё, что у тебя есть - сапоги, деньги, хоть что-то, что представляет ценность, а если их не устроит добыча - продадут тебя. Говорят, нет ничего ценнее жизни, но в таких местах обычно она ничего не стоит. Твой друг может предать тебя за кружку дешёвого самогона, от которого прёт как от трупа, и это будет нормально, его не осудят, не накажут, потому что знают, что он был прав. Почему прав? Да потому что, предав тебя, он выжил и получил плату, хоть малую, но плату. А что до тебя? Все скажут, что сам виноват, доверился, подпустил близко, позволил себя обмануть. Тебя никто не будет жалеть, ты превратился в товар, в предмет обмена.Здесь выживает не честный, а хитрый, не сильный, а подлый. Ты либо охотник, либо добыча.
В одном из домов этого смердящего горем городишки и родился отброс, ещё один из сотен таких же никому не нужных отбросов.
Звересь, в народе обычно их называют котами. Чёрная как сажа шерсть, подстать здешним пейзажам, зелёные большие глаза, длинный хвост. Родился у партовой куртизанки. Не по её желанию, даже наоборот. Он был ошибкой. Побочным продуктом её профессии. Лишним ртом.
Он выжил благодаря старшей сестре. Несмотря на мрак мира, что её окружал, в душе всё ещё было что-то светлое, единственный луч в этом непроглядном мраке убийств, похоти, зависти и злобы.
Она выходила его, дала хотя бы иллюзию тепла и безопасности. В этом мире не было ничего, так что даже обманные чувства считались роскошью.
Отброс был недоношен, слаб, обречённым на смерть. Если бы не сестра, если бы не Мирра. Ей было 14, когда она пошла в путаны. Другого пути не было. В этом мире ты должен работать, чтобы выжить. Но работа не блистала большим выбором и достоинством. Мать не убила Мирру только из-за того, что она была девочкой и могла бы обеспечить мать в старости. Мирра была таким же незапланированным, как отброс. Она росла в голоде, холоде и страхе. Когда ей было 7 или 8, она уже замечала оценивающие взгляды клиентов матери, когда те выходили. От них тянуло липким смрадом дешёвого пойла, вонью грязных тел. На лицах, как правило, были хищные оскалы улыбок, как у волка, что заметил отбившегося от стада ягнёнка. Глаза были помутнены дурманом и казались практически чёрными. Но взгляд.. Взгляд скользил по ней, ища хоть малейший изгиб, малейшую неровность. Они уже ощупывали её, оценивали. Приценивались.
Она знала, что с ней будет, когда она подрастёт. Осознание было отчаянным и пугающим. Она будет работать в этом богом оставленном месте, пока не сгниёт в какой-нибудь подворотне от болезни или ножа.
Пытаясь отстраниться от мира и хоть на миг забыть о своей судьбе, она искала спасение в чём-то или в ком-то, кого она могла спасти и защитить. Возможно.. На подсознании она представляла, что спасает не она, а её.
И этим кем-то или чем-то оказался отброс. Недоношенный и слабый. По сравнению с сородичами своих лет он был меньше. Мать сразу поставила крест на его жизни. Она хотела выбросить его с мостков в воду, как только он родился. Но Мирра смогла выкупить его у матери за пару грошей, которые ей достались очень тяжело..
Мирра заботилась о нём как могла. Воровала для него еду, прятала в углах, поила разбавленным молоком, которое сама не пила. Она пеленала его в старые тряпки, которые находила на улицах, и прижимала к груди, чтобы согреть. Она не знала, что такое материнская любовь, но инстинктивно делала то, что считала правильным. Она была ему не сестрой, а матерью, отцом, защитником - всем, чего у неё никогда не было.
Он не помнил её лица в те годы. Только тепло. Только запах. Она пахла молоком и пылью. И ещё чем-то, что он не мог назвать. Потом он понял, что это был запах надежды. Той самой, которую она пыталась сохранить в себе, несмотря на всё, что с ней делали.
Она сочиняла для него сказки. Просто рассказывала ему придуманные истории, которые рождались в её голове, пока она ждала клиентов. Истории о храбрых рыцарях, которые спасали принцесс из башен. О драконах, которые на самом деле были добрыми. О морях, где вода была прозрачной, а не чёрной и вонючей. О городах, где люди не убивали друг друга за кусок хлеба.
Он слушал её, затаив дыхание. Он не знал, что такое рыцари, принцессы или драконы. Но он знал, что голос Мирры - единственное, что не причиняет ему боли. Единственное, что не пугает. Единственное, что даёт ему чувство, будто он не один.
Он был для неё отдушиной. Она смотрела на него и видела не слабого, недоношенного котёнка, а существо, которое зависело от неё. Которое нуждалось в ней. Которое любило её, не зная, что такое любовь. Она видела в нём смысл. Смысл, которого не было в её собственной жизни. Она вкладывала в него всё, что у неё оставалось - тепло, заботу, надежду. И он брал это. Брал всё, что она давала, и хотел ещё. Потому что она была его целым миром.
Когда клиенты матери напивались и начинали драться, Мирра хватала его и пряталась в дальнем углу комнаты. Там было темно, тесно и пахло плесенью. Но там было безопасно. Она прижимала его к себе, закрывала ему уши ладонями, чтобы он не слышал криков и ругани. Она шептала ему в макушку - тихо-тихо, чтобы заглушить шум снаружи:
"Всё хорошо. Всё хорошо. Они не тронут нас. Они не тронут."
Он чувствовал, как дрожит её тело. Чувствовал, как колотится её сердце. Чувствовал, как слёзы капают ему на шерсть. Она боялась. Она была такой же жертвой, как и он. Но она защищала его. Не себя - его. Она закрывала его собой, как щитом. И он запомнил это. Запомнил на всю жизнь. Тепло её рук. Запах её кожи. Её шёпот. Её страх, который она прятала от него.
Однажды она принесла ему кусок сахара. Настоящего сахара. Она украла его у клиента, который был слишком пьян, чтобы заметить пропажу. Она положила его ему на язык, и он замер. Впервые в жизни он почувствовал что-то, кроме горечи и боли. Что-то сладкое. Что-то хорошее. Он посмотрел на неё, и она улыбнулась. Впервые за долгое время. Это была настоящая улыбка. Не для клиентов. Не для матери. Для него."Тебе нравится?" - спросила она.
Он кивнул. Он не мог говорить. Но он запомнил этот вкус. Запомнил навсегда. С тех пор сладости стали для него не просто едой. Они стали памятью. Памятью о ней. О единственном человеке, который любил его.
Он был для неё всем. Она была для него всем. Они были друг у друга. Двое отбросов, которые нашли друг в друге спасение. Она спасала его от голода и холода. Он спасал её от одиночества и безысходности. Они не знали, что такое нормальная жизнь. Но они знали, что такое быть нужным. И этого было достаточно.
А потом её убили.
Клиент, который хотел больше, чем она была готова дать. Он задушил её за то, что она отказалась. Когда он ушёл, отброс подошёл к ней. Она лежала на полу, с открытыми глазами, с синими губами. Он думал, что она спит. Потом он понял. Он тряс её, звал, плакал. Но она не отвечала. Она ушла.
Мать не плакала. Она только сказала: "Убери её. Прилив унесёт". И они выбросили Мирру в воду - на рассвете, когда город спал. Отброс смотрел, как её тело уносит в море. Тёмное, бесконечное, холодное. Он не плакал. Он не мог. Он смотрел в воду и чувствовал, как внутри него что-то умирает. Та маленькая часть, которая ещё была человеком.
После её смерти он стал ещё тише. Он перестал подходить к матери. Он перестал ждать еды. Он научился находить её сам.
Но он не забыл. Он никогда не забывал. Ни её голос, ни её руки, ни её сказки. Он носил их в себе, как сокровище. Как единственное, что у него осталось. И когда ему было особенно плохо, когда голод или боль становились невыносимыми, он закрывал глаза и вспоминал. Вспоминал её шёпот. Вспоминал вкус сахара. Вспоминал, что когда-то был кто-то, кто любил его. И это давало ему силы жить дальше.
-----------<Память>-----------
Он хранит память. Хранит как зеницу ока. Что такое память? Память это маленький мирок, в котором продолжают жить эмоции, воспоминания, чувства, запахи, голоса и образы. Это ты сам. Память это то, что у него осталось. То последнее, что нельзя отобрать. Нельзя продать. Но можно потерять. И эта потеря будет означать потерю себя.
Прошло несколько лет. Он приходил на то место, где попрощался с Миррой. Шёпотом разговаривал с ней. Приносил крошки хлеба, если умудрялся утащить чуть больше положенного. Он сидел на краю гнилых мостков, свесив ноги к чёрной воде, и говорил. Тихо. Почти беззвучно. Так, чтобы слышала только она.
"Я сегодня нашёл корку. Она была почти не плесневелая. Я половину съел, половину принёс тебе. Ты говорила, что надо делиться. Я делюсь."
Вода забирала хлеб и уносила его в темноту. Туда, где была она. Он верил в это. Верил, что она ждёт его там. Что когда-нибудь он тоже уйдёт в воду, и они снова будут вместе.
Он жил этим. Только этим. Память о ней была его единственным смыслом. Единственной причиной, по которой он ещё дышал.
Мать ненавидела его. В нём отражалась сущность её жизни, её сущности. Он был результатом и последствием. Был нежелательным результатом. Побочным. Лишним. Каждый раз, когда она смотрела на него, она видела не сына, а своё отражение. Уродливое. Грязное. Никому не нужное. Она не могла убить себя, но могла ненавидеть его.
Её побои были частью его жизни. Такими же привычными, как голод или холод. Она била его, когда была пьяна. Била его, когда была трезва. Била его, когда он попадался под руку. Иногда просто так. Потому что он был. Потому что дышал. Потому что занимал место, которое могло бы быть пустым.
Она била его руками. Ногами. Тряпкой, смоченной в воде. Пустой бутылкой. Однажды она ударила его кочергой. По спине. Он не помнил, за что. Наверное, ни за что. Он просто был. И этого было достаточно.
Он не плакал. Научился не плакать. Слёзы только злили её. Только делали удары сильнее. Поэтому он молчал. Стискивал зубы. Сжимался в комок. Ждал, когда она устанет. Когда она уйдёт. Когда она забудет о нём.
А потом он шёл к воде. Садился на мостки. Смотрел на отражение. И говорил с Миррой.
"Она снова била. Но я не плакал. Ты говорила, что я сильный. Я сильный."
Он добывал еду сам. В основном воровал со стола объедки, пока мать была занята клиентами. Он научился двигаться бесшумно. Научился ждать. Научился прятаться. Он забирался под стол, когда в комнате были люди, и ждал. Ждал, когда они уйдут. Когда останутся крошки. Когда можно будет выбраться и собрать то, что они не заметили.
Он пытался не слышать тех звуков, что доносились из-за закрытой двери. В эти моменты он вновь возвращался к воспоминаниям, сказкам, голосу. Он закрывал глаза и представлял, что он не здесь. Что он в другом месте. В том, о котором рассказывала Мирра. Где есть трава. Где есть небо. Где никто никого не бьёт.
-----------<Цена жизни>-----------
Но однажды реальность ворвалась в его убежище.
Ему было около двенадцати. Или одиннадцати. Он уже не помнил точно. Он потерял счёт времени давно. Каждый день был похож на предыдущий. Каждый день был борьбой.
В тот вечер мать привела клиента. Большого. Пьяного. С безумными глазами. Он был не похож на остальных. Обычно клиенты уходили после того, как получали своё. Этот остался. Он ходил по комнате. Кричал. Громил все что попадало ему под руку. Мать пыталась его успокоить, но он не слушал. Он схватил её за волосы. Ударил. Она упала.
Отброс сидел в своём углу. За шкафом. Прижавшись к стене. Он смотрел. Он не мог не смотреть. Клиент бил мать. Сильно. Долго. Она кричала. Потом замолчала.
А потом клиент заметил его. Маленького. Чёрного. Сидящего в углу. Смотрящего.
"Что это?" - спросил он, поворачиваясь. - "Ты что, ещё и выводок держишь?"
Мать не ответила. Она лежала на полу. Без сознания. Или мёртвая. Он не знал.
Клиент подошёл. Наклонился. От него пахло пойлом и кровью. Он схватил отброса за шкирку. Поднял. Тот висел в воздухе, беспомощный, как котёнок. Клиент смотрел на него. Улыбался. Потом его взгляд упал на ухо. Маленькое. Чёрное. Дёргающееся от страха.
"А это что?"
Он схватил ухо пальцами. Сжал. Отброс закричал. Впервые за долгое время. Боль была яркой, острой, невыносимой. Клиент дёрнул. Резко. Ухо порвалось. Отделилось от головы. Кровь хлынула по шее, по плечу, по груди.
Клиент посмотрел на кусок плоти в своей руке. Пожал плечами. Бросил его на пол. Потом бросил и отброса. Тот упал. Сжался. Прижал руку к голове. Кровь текла между пальцами.
Клиент ушёл. Дверь хлопнула. Тишина.
Мать очнулась через час. Увидела его. Увидела кровь. Увидела культю на месте уха. Она не сказала ничего. Не подошла. Не помогла. Просто отвернулась и налила себе вина.
Он выжил. Не потому что кто-то помог. А потому что просто не умер. Кровь остановилась сама. Рана со временем затянулась. Криво. Уродливо. Остался рубец. Память о том вечере. Память о боли.
Он всё ещё ходил к воде. Всё ещё говорил с Миррой. Но теперь он говорил не только о хлебе. Он говорил о боли. О страхе. О том, что он больше не хочет быть здесь.
"Я устал, - шептал он. - Я хочу к тебе. Почему ты не забираешь меня?"
Вода молчала. Она не отвечала. Она просто текла. Чёрная. Бесконечная. Холодная.
А потом мать продала его.
Это случилось через несколько месяцев после того, как он потерял ухо. В город приехал торговец. Большой. Лысый. С красным лицом. Он искал рабов для шахт. Молодых. Выносливых. Тех, кто мог работать.
Мать не колебалась. Она даже не думала. Он был для неё обузой. Проблемой, которую надо было решить. И она решила.
"Забирай, - сказала она. - Всё равно жрёт много."
Торговец оглядел его. Худого. Слабого. С оторванным ухом. Он сомневался.
"Он дохлый. Не выживет."
"Выживет, - ответила мать. - Он живучий. Как крыса."
Торговец усмехнулся. Достал кошель. Отсчитал несколько монет. Бросил их на стол. Мать даже не посмотрела на них. Она смотрела на него. Впервые за долгое время. Смотрела прямо. И в её глазах не было ничего. Ни ненависти. Ни сожаления. Только пустота.
"Иди, - сказала она. - Ты мне больше не нужен."
Он не сопротивлялся. Не просил. Он просто встал. Пошёл за торговцем. На выходе он обернулся. Последний раз посмотрел на дом. На мать. На комнату, где прошло всё его детство. Где он страдал. Где он выживал. Где он потерял всё.
А потом он ушёл. Не оглядываясь.
Торговец схватил его за шкирку. Потащил к телеге. Там уже сидели другие. Такие же. Сломленные. Испуганные. Обречённые. Он сел рядом. Прижался к борту. Закрыл глаза.
В голове звучал голос Мирры. Тот самый. Тёплый. Мягкий.
"Ты должен быть сильным. Ты должен уйти отсюда. Когда-нибудь."
Он уходил. Не так, как она хотела. Не в ту жизнь, о которой она рассказывала. Но он уходил. И это было начало.
Телега тронулась. Город остался позади. Впереди были шахты. Тьма. Голод. Смерть.
Но он всё ещё помнил. Помнил её голос. Помнил её руки. Помнил вкус сахара на языке.
И это было всё, что у него осталось.
-----------<Тьма и уголь>-----------
Шахты были проклятым местом. В них добывали уголь, такой же чёрный, как души владельцев. Сюда свозили рабов. Они были разные. Кого-то захватили по дороге в город или поймали в переулке, кто-то был обречён гнить за долги, кого то продали, кого то купили. У каждого здесь есть своя история, своя судьба, свои воспоминания и чувства. Свои? А свои ли теперь? Их жизни принадлежат шахтам. Историй здесь нет. Судьба у всех одна - умереть где-то под завалом штрека в сотнях метрах под землёй. Воспоминания и чувства не имеют смысла, здесь они осколки прошлого. Да и прошлого ли? Скорее как осколки давнего сна..
Шахты были закрытыми. Они как будто были проложены гигантским червем-короедом. Стекавшие со стен капли воды были похожи на его липкую слизь. Где-то в глубине слышались многочисленные удары кирок и молотов, глухой грохот вагонеток, резкие вскрики рабов и звонкие удары кнутов.Именно тут отброс и познал тяжесть молота, холод оков и запах сырой тьмы.
Его дни были похожи один на другой, как куски одной и той же породы. Просыпался он от крика надсмотрщика, который будил всех ударом палки по железному столбу. Потом был завтрак - миска жидкой похлёбки, в которой плавали куски гнилой картошки и что-то, отдалённо напоминавшее хлеб. Потом - работа. Долгая. Бесконечная. Удушливая.
Он таскал корзины с углём от забоя к вагонеткам. Корзины были тяжёлые, плетёные из лозы, с острыми краями, которые впивались в плечи и спину. Он носил их по узким штрекам, где приходилось сгибаться в три погибели, где воздух был спёртым и горячим от пыли, где каждая капля воды с потолка казалась благословением. Его руки покрылись мозолями, которые лопались и кровоточили. Спина согнулась. Колени дрожали. Но он не останавливался. Потому что остановка означала удар кнута.
Кнут был вездесущим. Он щёлкал над головой, когда он слишком медленно шёл. Он хлестал по спине, когда он спотыкался. Он оставлял кровавые рубцы на плечах, когда он не успевал увернуться. Надсмотрщики били не за проступки. Они били для порядка. Для профилактики. Чтобы рабы помнили, кто здесь хозяин. Чтобы не забывали, что они не люди, а скот.
Он быстро понял, что выживать надо тихо. Незаметно. Он старался не попадаться на глаза. Не привлекать внимания. Делать свою работу и молчать. Молчание стало его бронёй. Он научился не плакать. Научился не кричать. Научился не смотреть в глаза. Просто смотреть под ноги. Просто идти. Просто тащить.
Однажды он всё равно попался.
Надсмотрщик по кличке Мясник был самым жестоким из всех. Огромный, с бычьей шеей и маленькими злыми глазами. Он бил не за что-то конкретное. Он бил, потому что ему нравилось. Потому что чувствовал власть. Потому что видел страх в глазах жертвы.
В тот день отброс тащил корзину и споткнулся. Уголь рассыпался. Мясник увидел. Подошёл. Не сказал ни слова. Просто схватил его за шкирку и поднял. Посмотрел в глаза. Улыбнулся.
А потом начал бить.
Кулак врезался в лицо. Один раз. Два. Три. Кровь брызнула из носа, из разбитой губы. Он не защищался. Не мог. Просто висел в воздухе и терпел. Удары сыпались на живот, на рёбра, на спину. Что-то хрустнуло. Он задохнулся от боли. Мясник бросил его на землю. Ударил ногой. Ещё раз. Ещё.
Он не помнил, как это закончилось. Помнил только, что его волокли куда-то. Бросили в дальний угол штрека, туда, где никто не работал. Там было темно и тихо. Там пахло сыростью и смертью. Он лежал на холодном камне, свернувшись в комок, и не мог двигаться. Тело не слушалось. Кровь запеклась на лице. Рёбра болели так, что каждый вдох отдавался огнём.
Он лежал там час. Два. Может, больше. Время потеряло смысл. Он слышал, как где-то далеко работают другие рабы. Как стучат кирки. Как грохочут вагонетки. Как кричат надсмотрщики. Он был один. Никому не было дела до сломанного отброса в углу.
А потом он услышал шаги. Лёгкие. Осторожные. Кто-то приближался. Он напрягся. Думал, что это Мясник вернулся, чтобы добить. Но шаги были другие. Быстрее. Тише. Мягче.
Из темноты показалась фигура. Маленькая. Рыжая. Звересь. Кот. Примерно его возвроста. Худой, с большими жёлтыми глазами и перебитым ухом. Он подошёл, присел рядом на корточки.
"Эй, - сказал он тихо. - Ты живой?"
Отброс не ответил. Не мог. Горло пересохло. Губы не слушались.
Кот не ушёл. Он достал из-за пазухи кусок хлеба. Чёрствый. Заплесневелый. Но это был хлеб. Он разломил его пополам. Одну половину протянул отбросу.
"На. Ешь."
Отброс смотрел на хлеб. Потом на кота. Не понимал. Зачем?
Кот, казалось, не думал ни о чём таком. Он просто протянул руку с хлебом. Прямо. Наивно. Как будто это было самое естественное в мире.
"На. Ешь."
Отброс не двигался. Кот нахмурился. Потом ткнул хлебом ему в нос. Прямо в морду. Не сильно. Просто чтобы понюхал.
"Ну? Он не отравленный. Я сам ел. Вкусный. Почти."
Отброс моргнул. Кот был маленький. Худой. Рыжий. Такой же, как он. Такой же отброс. Только этот отброс почему-то не боялся. Не злился. Не отворачивался. Он просто сидел рядом и держал хлеб. И ждал.
Отброс медленно, очень медленно, потянулся рукой. Пальцы дрожали. Он взял хлеб. Кот тут же улыбнулся. Широко. По-дурацки. Как будто отброс сделал что-то невероятное. Героическое. Как будто он не хлеб взял, а спас мир.
"Вот. А то лежишь тут, как дохлый. Я думал, ты уже всё."
Отброс откусил. Хлеб был чёрствый. Жёсткий. С плесенью на корке. Но он был вкусный. Самый вкусный хлеб в его жизни. Потому что это был первый хлеб, который ему дали просто так. Без условия. Без удара. Без крика.
Кот сел рядом. Прислонился к стене. Вытянул ноги. Как будто они были тут не в шахте, а где-то в другом месте. В месте из сказок Мирры. Где можно сидеть. Где можно отдыхать. Где никто не бьёт.
"Я Ярри, - сказал кот. - А ты?"
Отброс молчал. Он не знал. У него не было имени. Было только "отброс". "Ты". "Эй". Мать называла его "лишний". Надсмотрщики называли "мясо".
"Нет имени" - сказал он наконец. Голос был хриплый. Чужой. Он давно не говорил.
"Ладно, - сказал Ярри. - Будешь Чёрный. Потому что чёрный. А я - теперь рыжий."
Отброс кивнул.
"Вот и всё. Теперь у тебя есть имя. И у меня есть."
Отброс снова кивнул. В груди что-то шевельнулось. Что-то тёплое. Странное чувство..
Ярри улыбнулся. И откусил свой кусок. Они сидели рядом. Двое детей. Двое отбросов. Два осколка чужой жизни. И ели хлеб. Молча. Но вместе.
Ярри оказался таким же, как он. Мелким. Худым. Слишком маленьким для этого места. Их обоих отправили в самые узкие штреки, куда не пролезали взрослые. Туда, где надо было ползти на животе, скребя стены, давясь угольной пылью. Туда, где каждый вдох отдавался болью в лёгких, а каждый метр пути мог стать последним.
Они работали вместе. Всегда. Ярри полз первым, проверяя путь. Отброс - за ним, таща за собой корзину с углём. Если Ярри застревал, Отброс тянул его за хвост. Если Отброс уставал, Ярри останавливался и ждал. Не говорил "давай быстрее". Не говорил "ты медленный". Просто ждал. Молча. Потому что знал: если он пойдёт дальше один, то потеряет единственного, кто у него есть.
Они спали рядом. В общем бараке, на грязном полу, среди десятков таких же тел. Но они всегда находили место в углу. Подальше от всех. Там, где никто не ходил. Там, где можно было прижаться друг к другу и согреться. Отброс клал голову на плечо Ярри. Ярри обнимал его за спину. Их хвосты переплетались. Как будто они были одним существом. Одним зверем. Одним целым.
Они говорили на зверином языке. Быстро. Отрывисто. Так, что надсмотрщики не понимали ни слова. Они обсуждали еду. Крыс, которых ловили в тёмных углах. Птиц, которые иногда залетали в шахты и разбивались о стены. Они обсуждали сны. Ярри видел зелёные луга. Отброс - море. Они обсуждали Мирру. Отброс рассказывал. Ярри слушал. Не перебивал. Не жалел. Просто слушал.
Они делили еду. Всегда. Даже если это был последний кусок. Даже если это была крыса, которую они поймали вдвоём. Ярри отрывал половину и протягивал Отбросу. Отброс брал. Не спорил. Не отказывался. Потому что знал: если он откажется, Ярри обидится. А обижать Ярри он не хотел. Ярри был единственным, кто остался.
Они прикрывали друг друга. Когда надсмотрщик шёл в их сторону, Ярри толкал Отброса в тень. Когда Ярри спотыкался, Отброс хватал его за руку и тянул вверх. Когда кнут летел в одного, другой вставал на пути. Не всегда успевал. Иногда кнут доставал до обоих. Но они всё равно пытались. Потому что не могли иначе.
Однажды Ярри сильно избили. За то, что он уронил кирку. Надсмотрщик бил его долго. Ногами. По спине. По голове. Отброс смотрел. Не мог помочь. Не мог остановить. Он просто стоял и смотрел. А потом, когда надсмотрщик ушёл, он подполз к Ярри. Обнял его. Прижал к себе. И держал. Пока Ярри не перестал дрожать.
"Больше не бросай кирку", - прошептал Отброс.
"Я не специально", - прохрипел Ярри.
"Я знаю. Просто... не бросай. Пожалуйста."
Ярри кивнул. И уткнулся лицом в его плечо. И заплакал. Тихо. Чтобы никто не слышал. Отброс гладил его по голове. Как Мирра когда-то гладила его. И чувствовал, как что-то внутри него крепнет. Что-то, что не было болью. Что-то, что не было страхом. Что-то похожее на любовь.
Они были детьми. Двумя детьми в аду. Но у них было друг друга. И этого хватало. Чтобы просыпаться утром. Чтобы тащить корзины. Чтобы дышать. Чтобы жить.
-----------<Грань>-----------
Смена началась как обычно. Одна из бесконечных смен. Копия предыдущей. Тоннель. Кирка. Стук. Вагонетка. И так же с самого начала и до конца в бесконечность тёмных тоннелей. Шахты напоминали сеть, сплетённую огромным пауком. По её ниточкам тянулись вагонетки с углём и рабы, покрытые толстым слоем грязи и угольной пыли. Солнца в этом царстве не существовало. Как и неба. Здешним обитателям не нужны были глаза, вечная тьма не давала видеть. Лишь местами, как артефакты потустороннего мира, горели лампы.
Отброс и Ярри работали в дальнем штреке. Они готовили последние шпуры перед завтрашней установкой зарядов. Работа была привычной. Монотонной. Они долбили камень, вычищали крошку, проверяли глубину. Говорили мало. На зверином языке, быстро, отрывисто. Обменивались короткими фразами, которые для других звучали как шипение и хрипы.
А потом мир рухнул.
Сначала был грохот. Не такой, как обычно. Не глухой, отдалённый, когда взрывают породу на другом участке. Этот был близкий. Резкий. Оглушительный. Стены задрожали. Потолок треснул. Каменная крошка посыпалась сверху, забивая глаза, нос, рот. Отброс успел упасть на землю, закрыть голову руками. Ярри не успел.
Второй взрыв был ближе. Потом третий. Заряды, которые должны были рвать породу завтра, сдетонировали сами. Спонтанно. Бесконтрольно. Никто не успел ничего понять. Никто не успел убежать.
Пыль. Крики. Треск ломающегося дерева. Грохот падающих камней. И потом - тишина. Не полная. Не глухая. Тишина, в которой слышны хрипы. Стоны. Плач. Шелест осыпающейся породы.
Отброс лежал на животе, придавленный к земле. Он не помнил, как оказался здесь. Помнил только, что дышать было нечем. Воздух был густой, тяжёлый, пропитанный угольной пылью. Каждый вдох отдавался болью в груди. Он попытался подняться. Не смог. Ноги не слушались. Или их что-то придавило. Он не понимал.
Рядом кто-то хрипел. Мокро. Тяжело. Он повернул голову. В темноте, почти ничего не видя, он узнал силуэт. Маленький. Рыжий. Ярри.
Он лежал на боку, скрючившись. Его ноги были вывернуты под неестественным углом. Камни придавили их. Раздавили. Раздробили. Из-под завала сочилась кровь. Тёмная, густая. Она смешивалась с угольной пылью, превращаясь в чёрную грязь.
Отброс пополз к нему. Медленно. Каждый метр давался с трудом. Он не чувствовал ног. Не чувствовал боли. Только страх. Только холод. Только желание добраться до Ярри.
Он добрался. Положил руку на его плечо. Ярри открыл глаза. Жёлтые. Тусклые. С мутной пеленой боли.
"Чёрный", - прошептал он. Голос был слабый. Дрожащий. Кровь пузырилась на его губах.
"Я здесь", - ответил Отброс. На зверином. Быстро. Отрывисто. Так, чтобы никто не понял. Только он.
"Боль", - выдохнул Ярри. - "Так больно."
Отброс не знал, что делать. Он не мог вытащить его. Камни были слишком тяжёлые. Он не мог позвать на помощь. Никто не придёт. Никто не спасёт. Они были заперты. Отрезаны. Одни.
Он лёг рядом. Прижался к Ярри. Обнял его. Как мог. Как умел. Ярри дрожал. Мелко. Часто. От холода. От боли. От страха. Отброс гладил его по голове. По перебитому уху. По шерсти, слипшейся от крови.
"Всё хорошо", - шептал он. - "Всё хорошо."
Он не знал, правда ли это. Он просто хотел, чтобы Ярри перестал дрожать. Чтобы перестал хрипеть. Чтобы перестал умирать.
Но Ярри умирал. Отброс чувствовал это. Чувствовал, как его тепло уходит. Как дыхание становится тише. Как сердце бьётся медленнее. Он держал его. Обнимал. Шептал. Не останавливался.
К утру Ярри перестал дышать.
Отброс не сразу понял. Он лежал рядом, прижимая его к себе, и ждал. Ждал, что он снова заговорит. Что снова улыбнётся. Что снова ткнёт его хлебом в нос. Но Ярри молчал. Его глаза были открыты. Смотрели в никуда. Его тело было холодным. Совсем холодным.
Отброс закрыл ему глаза. Рукой. Дрожащей. Грязной. Он не плакал. Не мог. Слишком устал. Слишком замёрз. Слишком голоден.
Голод. Он почувствовал его только сейчас. Острый. Режущий. Живот сводило. Рот наполнялся слюной. Он смотрел на тело Ярри. На его руки. На его ноги. На его лицо. И чувствовал голод. Не тот, что раньше. Не тупой, ноющий. А дикий. Животный. Всепожирающий.
Он отвернулся. Зажмурился. Попытался думать о чём-то другом. О Мирре. О её голосе. О её сказках. Но голос Мирры был тихим. Далёким. А голод был здесь. Рядом. Внутри.
Первый день он держался. Пил воду, которая капала со стен. Лизал камни. Грыз кору, которую нашёл под завалом. Он не смотрел на Ярри. Не мог. Он лежал в углу, свернувшись в комок, и ждал. Ждал, когда придёт помощь. Ждал, когда всё закончится.
Второй день. Голод стал сильнее. Он грыз ногти. Грыз кожу на пальцах. Кровь текла, но он не чувствовал боли. Только голод. Постоянный. Ноющий. Сводящий с ума. Он снова посмотрел на Ярри. На его тело. На то, что осталось от его друга. И понял, что уже не может думать ни о чём другом.
Третий день. Он перестал двигаться. Лежал на спине, глядя в темноту. В голове шумело. Мысли путались. Он слышал голоса. Не Мирры. Другие. Чужие. Они шептали. Они говорили ему что-то. Что-то важное. Что-то, что он не мог разобрать.
Четвёртый день. Он не помнил, как это произошло. Не помнил, как подполз к телу. Не помнил, как взял камень. Не помнил, как начал резать. Он помнил только вкус. Солёный. Тёплый. И голос. Тот самый. Чужой. Он сказал: "Ешь". И он ел.
Когда сознание вернулось, он лежал на боку. Тяжело дыша. В горле пересохло. В животе было тяжело. Он не сразу понял, где он и что произошло. Он просто лежал и смотрел в темноту. Потом повернул голову. И увидел.
То, что осталось от Ярри. Обглоданные кости. Разорванная плоть. Кровь, смешанная с угольной пылью. Кусок уха, которое он когда-то гладил. Рука, которую он когда-то держал. Лицо, которое когда-то улыбалось ему.
Его тело начало дрожать. Мелко. Часто. Как у Ярри в ту ночь. Дрожь шла изнутри. Из глубины. Из того места, где раньше жило что-то тёплое. Теперь там была только пустота. И эта пустота дрожала.
Он открыл рот. Хотел закричать. Но из горла вырвался только хрип. Сдавленный. Жалкий. Он попытался отползти. Но ноги не слушались. Он попытался отвернуться. Но не мог. Он смотрел на то, что сделал. И не мог отвести взгляд.
А потом слёзы пришли. Внезапно. Как обвал. Из глаз хлынули потоки. Горячие. Солёные. Они текли по щекам, смывая грязь и кровь. Он плакал. Впервые за долгое время. Он плакал так, как не плакал даже когда умерла Мирра. Потому что тогда он был ребёнком. А сейчас он был тем, кто съел своего друга.
Он медленно, очень медленно, пополз к телу. Каждый метр давался с трудом. Тело болело. Мышцы дрожали. Но он полз. Он добрался до того, что осталось от Ярри. И обнял его. Прижал к себе. Кости. Остатки плоти. Всё, что было. Он прижал это к груди. К щеке. Он уткнулся лицом в то, что когда-то было плечом Ярри. И зарыдал. Громко. Навзрыд. Как ребёнок. Как зверь. Как тот, кто потерял всё.
"Прости", - шептал он. - "Прости. Прости. Прости."
Он повторял это слово снова и снова. Оно не имело смысла. Оно ничего не меняло. Но он не мог остановиться. Он держал то, что осталось от Ярри, и плакал. Плакал, пока не кончились слёзы. Плакал, пока не охрип. Плакал, пока не осталось ничего, кроме пустоты.
Потом он просто сидел. Раскачиваясь. Взад-вперёд. Взад-вперёд. Он не отпускал тело. Не смотрел по сторонам. Не думал ни о чём. Он просто качался. И смотрел сквозь. Сквозь стены. Сквозь тьму. Сквозь время. В никуда.
Так его и нашли. Через два дня. Спасатели разобрали завал. Лучи фонарей выхватили из темноты маленькую фигуру. Чёрного. Худого. Сидящего на полу. Он держал в руках что-то. Что-то, что когда-то было звересем. Рыжим. Молодым. Мёртвым.
Он не поднял головы. Не посмотрел на них. Не отреагировал. Он просто сидел. Раскачивался. Смотрел в пустоту. Глаза были сухими. Пустыми. Как у мертвеца. Спасатели переглянулись. Один из них перекрестился. Другой отвернулся. Никто не сказал ни слова.
Его оторвали от тела. Он не сопротивлялся. Не издал ни звука. Его вывели из штрека. Он шёл. Потому что его вели. Потому что ноги двигались сами. Потому что он больше не мог думать. Не мог чувствовать. Не мог быть.
Его продали через несколько дней. Новым хозяевам. Тем, кто искал сломленных. Пустых. Тех, кого можно было использовать. Он не сопротивлялся. Ему было всё равно. Он просто смотрел в пустоту. И раскачивался. Даже когда его вели. Даже когда его продавали. Даже когда его уводили в новое место. Он качался. Взад-вперёд. Взад-вперёд.
А в его голове звучал голос. Тот самый. Чужой. Древний. Голодный. Он говорил: "Теперь ты знаешь, кто ты. Ты - тот, кто ест. Ты - тот, кто выживает. Ты - тот, кто никогда не умрёт. Потому что мёртвые не чувствуют боли. А ты больше не чувствуешь ничего."
Он не ответил. Он просто качался. И смотрел сквозь.
-----------<Культ крови>-----------
Память - это единственное, что нельзя отобрать. Но можно выжечь. Можно вырезать. Можно оставить на теле такие следы, которые будут помнить больше, чем разум. Тело помнит всё. Каждый порез. Каждый ожог. Каждый шрам - это не просто зажившая рана. Это история, записанная на коже. История, которую нельзя забыть, даже если очень хочется. История, которую нельзя переписать. Она остаётся с тобой навсегда - как клеймо. Как напоминание. Как приговор.
Культисты не пытали его ради удовольствия. Они не были садистами, которые наслаждаются криками жертвы. Они были хуже. Они были верующими. Они считали, что боль очищает. Что страдание делает душу пустой. А пустая душа - это сосуд. Сосуд, в который можно влить что угодно. Сосуд, который можно наполнить своей волей. Сосуд, который будет делать то, что ему скажут. Без вопросов. Без сомнений. Без жалости.Они купили его через неделю после того, как его вытащили из-под завала. Он всё ещё был там. В той темноте. В той пустоте. Он не смотрел ни на кого. Не говорил. Не ел. Его кормили насильно - вливали в глотку жидкую кашу, которая текла по подбородку и пачкала грудь. Он не сопротивлялся. Не потому что не мог. Потому что не хотел. Ему было всё равно.
Торговец, который продавал его, сказал культистам: "Этот - пустой. Совсем. Даже не плачет. Даже не смотрит. Идеальный материал."
Культисты осмотрели его. Долго. Тщательно. Они трогали его руки, его ноги, его голову. Заглядывали в глаза. Один из них, высокий, в чёрной рясе, с длинными пальцами и холодными глазами, провёл рукой по его щеке. По шрамам, которые уже начали затягиваться. По культе на месте уха.
"Он уже знаком с болью", - сказал он. - "Это хорошо. Значит, не придётся начинать с нуля."
Они заплатили. Много. Больше, чем обычно платили за рабов. Потому что этот был особенным. Этот был пустым. Этот был готов. Они думали, что готов.
Его привезли в подземный храм. Глубоко. Глубже, чем шахты. Глубже, чем всё, что он знал. Здесь не было угольной пыли. Здесь пахло ладаном, кровью и чем-то сладковатым, от чего кружилась голова. Стены были украшены фресками. Многорукие существа. Разинутые пасти. Глаза, смотрящие со всех сторон. Они следили за ним. Везде. Всегда.
Его привели в маленькую комнату. Каменный мешок. Без окон. Без ламп. Только темнота. И тишина. Он сидел там. Час. Два. День. Он не знал. Время потеряло смысл. Он просто сидел. Смотрел в темноту. И ждал.
Они пришли через три дня. Или через четыре. Он не считал. Они вывели его в большой зал. Там было много людей. Все в чёрных рясах. Все с капюшонами. Лиц не было видно. Только глаза. Холодные. Безразличные.
"Ты - пустой", - сказал высокий. - "Мы наполним тебя. Мы дадим тебе цель. Мы сделаем тебя оружием. Ты будешь служить нам. Ты будешь делать то, что мы скажем. Ты будешь убивать тех, на кого мы укажем. И ты будешь благодарен. Потому что без нас ты - ничто. Без нас ты - мёртвый. Без нас ты - пустота."
Он не ответил. Он просто смотрел. Смотрел на них. На их лица. На их глаза. И ничего не чувствовал.
Они начали с малого. Они резали его. Медленно. Аккуратно. Ножами. Острыми. Тонкими. Они резали его руки. Его ноги. Его грудь. Его спину. Они не трогали жизненно важные органы. Они не хотели его убить. Они хотели, чтобы он чувствовал. Чтобы он помнил. Чтобы он знал, что такое боль.
Первые порезы он принял молча. Стиснув зубы. Сжав кулаки. Он смотрел в потолок. Считал трещины. Пытался уйти. Туда, где не было боли. Туда, где была Мирра. Туда, где был Ярри. Туда, где было море.
Но боль была сильнее. Она возвращала его. Снова и снова. Каждый порез - как удар. Как ожог. Как что-то, что нельзя игнорировать. Он чувствовал, как нож входит в кожу. Как расходится плоть. Как кровь течёт по телу. Тёплая. Липкая. Солёная.
Он закричал. Впервые за долгое время. Крик вырвался из горла сам собой. Высокий. Пронзительный. Животный. Он не хотел кричать. Но не мог остановиться. Боль была слишком сильной. Слишком реальной. Слишком близкой.
Культисты переглянулись. Они записывали. Наблюдали. Отмечали. Как он кричит. Как он дёргается. Как он плачет.
Слёзы текли по его щекам. Смешивались с кровью. С грязью. С угольной пылью, которая ещё оставалась в шерсти. Он плакал. Как ребёнок. Как зверь. Как тот, кто больше не может терпеть. Он умолял. Он просил. Он говорил слова, которые не говорил никогда раньше. Пожалуйста. Хватит. Не надо. Я не хочу. Я не могу. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.
Но они не останавливались. Они продолжали. Резали. Жгли. Прижигали. Они говорили ему, что это для его же блага. Что это очищение. Что это путь. Что через боль он станет чистым. Пустым. Идеальным.
Он не слушал. Он кричал. Он плакал. Он бился в путах. Он пытался вырваться. Но не мог. Он был слишком слаб. Слишком мал. Слишком сломлен. Он был ничем. И они делали с ним что хотели.
Они резали его лицо. Осторожно. Медленно. Они хотели оставить след. Хотели, чтобы он помнил их каждый раз, когда смотрит в зеркало. Они начали с уголков рта. Провели ножом до ушей. Глубоко. До кости. Кровь хлынула. Он задохнулся. Захрипел. Завыл.
Боль была невыносимой. Она заполнила всё. Каждую клетку. Каждую мысль. Каждое чувство. Он не мог думать. Не мог дышать. Не мог быть. Он просто кричал. И плакал. И умолял. И захлёбывался собственной кровью.
Они разорвали ему пасть. Растянули её. Сделали так, чтобы он не мог закрыть рот. Чтобы он всегда улыбался. Чтобы он всегда показывал зубы. Чтобы он всегда помнил.
Он смотрел на них. Сквозь слёзы. Сквозь боль. Сквозь пелену, которая застилала глаза. Он видел их лица. Холодные. Безразличные. Они не получали удовольствия. Они просто делали свою работу. Как мясники. Как палачи. Как те, кто считает, что боль - это путь к истине.
Они резали его уши. Оставшееся ухо. Медленно. По кусочкам. Отрезали мочку. Потом верхушку. Потом середину. Осталась только культя. Уродливый рубец. Они прижигали раны. Раскалённым железом. Чтобы остановить кровь. Чтобы оставить шрам. Чтобы он не забыл.
Он кричал так, что сорвал голос. Хрипел. Стонал. Плакал. Он не мог больше кричать. Но слёзы всё ещё текли. Они не останавливались. Они не кончались. Как боль. Как страх. Как отчаяние.
Они резали его тело. Ноги. Руки. Спину. Живот. Они делали надрезы. Длинные. Короткие. Глубокие. Поверхностные. Они рисовали на его коже. Узоры. Символы. Слова. Они писали на нём. Свои имена. Свои молитвы. Свои проклятия.
Он не сопротивлялся. Не мог. Руки были скованы. Ноги привязаны. Он просто лежал. Смотрел в потолок. И ждал. Ждал, когда они закончат. Ждал, когда всё это прекратится. Ждал, когда он сможет уйти. В темноту. В пустоту. В никуда.
Но они не заканчивали. День за днём. Ночь за ночью. Они приходили. Резали. Жгли. Прижигали. Они морили его голодом. Лишали сна. Вливали в глотку зелья. От которых сводило желудок. Рвало кровью. Они заставляли его смотреть. На трупы. На тела тех, кто не выдержал. Тех, кто сломался. Тех, кто умер.
Он смотрел. Молча. Без эмоций. Слёзы высохли. Крик стал хрипом. Хрип стал молчанием. Боль стала привычкой. Он привык. Ко всему. К ножам. К огню. К голоду. К холоду. К темноте. К ним.
А потом наступила апатия. Не сразу. Постепенно. Как вода, которая затапливает комнату. Сначала по щиколотку. Потом по колено. Потом по грудь. Потом с головой. Он перестал чувствовать. Не только боль. Вообще всё. Страх. Голод. Холод. Одиночество. Всё исчезло. Осталась только пустота.
Он сидел в углу камеры. Раскачивался. Смотрел в стену. Не мигал. Не двигался. Не думал. Он просто был. Как камень. Как тень. Как ничто.
Культисты приходили. Резали. Жгли. Он не реагировал. Не кричал. Не плакал. Не умолял. Он просто смотрел. Сквозь них. Сквозь стены. Сквозь время. В никуда.
Они злились. Они хотели реакции. Хотели криков. Хотели слёз. Хотели страха. Но ничего не было. Только пустота. Только тишина. Только он. Сидящий в углу. Раскачивающийся. Смотрящий в стену.
"Он сломался", - сказал один из них.
"Нет", - ответил высокий. - "Он не сломался. Он ушёл. Он там, где мы не можем до него добраться. Но это ничего. Он всё ещё наш. Он всё ещё будет служить. Потому что у него больше ничего нет. Ничего, кроме нас."
Они ошибались. У него было кое-что. Голос. Тот самый. Чужой. Древний. Голодный. Он жил в его голове. Он говорил с ним. Шептал. Иногда кричал. Иногда молчал. Но всегда был рядом. Всегда ждал. Всегда хотел есть.
"Терпи", - говорил голос. - "Жди. Они умрут. Все умрут. Ты выживешь. Ты всегда выживаешь."
Он слушал. И терпел. И ждал.
В подземелье вспыхнул мятеж. Другие пленники. Те, кто ещё не сломался. Те, кто не умер. Они напали на стражу. Устроили резню. Крики. Звон металла. Кровь. Суматоха.
Он не присоединился. Он не мог. Он был слишком слаб. Слишком пуст. Он просто сидел. Смотрел. Ждал.
А потом дверь открылась. Один из пленников. Весь в крови. С ножом в руке. Он увидел его. Сидящего в углу. Смотрящего в пустоту.
"Эй", - сказал он. - "Ты живой? Идём. Быстрее. Пока они не вернулись."
Он не двинулся. Не ответил.
Пленник подошёл. Схватил его за руку. Потянул.
"Идём! Или ты хочешь сдохнуть здесь?"
Он поднялся. Медленно. Очень медленно. Ноги дрожали. Тело болело. Шрамы горели. Но он поднялся. И пошёл.
Он не помнил, как выбрался. Не помнил, как полз по вентиляционным ходам. Не помнил, как выбрался на поверхность. Он помнил только воздух. Свежий. Влажный. Пахнущий морем.
Он упал на землю. Лицом в грязь. И лежал. Долго. Очень долго. Он смотрел в небо. Серое. Холодное. Но настоящее. Он смотрел на него. И не мог поверить. Что он всё ещё жив. Что он всё ещё дышит. Что он всё ещё существует.
Он поднялся. Шатаясь. Пошёл. Куда? Он не знал. Просто шёл. Вперёд. Прочь от этого места. Прочь от боли. Прочь от шрамов. Прочь от голоса. Но голос не уходил. Он был внутри. Он всегда был внутри.
Он шёл к воде. К морю. К единственному, что осталось. К единственному, что было его. К единственному, что он любил.
А голос шептал ему: "Ты выжил. Ты всегда выживаешь. Ты - тот, кто ест. Ты - тот, кто терпит. Ты - тот, кто никогда не умрёт. Потому что мёртвые не чувствуют боли. А ты больше не чувствуешь ничего."
Он не ответил. Он просто шёл. К воде. К морю. К свободе.
-----------<Шум волн>-----------
Свобода - это не то, что дают. Это то, что забирают. С боем. С кровью. С потом. С криками. С мольбами. С последним вздохом того, кто пытался тебя удержать. Свобода - это не подарок. Это трофей. И тот, кто его добыл, уже никогда не будет прежним. Он будет помнить каждую секунду, каждую каплю, каждую боль, которую заплатил. И будет ценить её. Потому что знает - за неё заплачено.Он вышел к морю на рассвете. Не знал, как оказался здесь. Не помнил, сколько шёл. Дни слились в один. Ночь. День. Ночь. День. Он шёл. Падал. Поднимался. Снова шёл. Через лес. Через поля. Через грязь. Через тьму. И пришёл. К берегу. К воде.
Море было перед ним. Огромное. Бесконечное. Живое. Оно дышало. Оно двигалось. Оно говорило. Волны накатывали на берег. Шипели. Отступали. Снова накатывали. Как будто звали. Как будто ждали. Как будто знали.
Он стоял на песке. Смотрел. Долго. Очень долго. Он не помнил, что такое море. Забыл. За годы в шахтах. За годы в подземельях. За годы во тьме. Но сейчас. Сейчас он вспомнил. Это было оно. То, о чём говорила Мирра. То, что он любил. То, что ждало его. Всё это время.
Он упал на колени. Прямо в мокрый песок. И заплакал. Впервые за долгое время. Слёзы текли по щекам. Смешивались с солью. С морской водой. С грязью. Он плакал. И смеялся. Одновременно. Как безумный. Как ребёнок. Как тот, кто наконец вернулся домой.
"Я пришёл", - прошептал он. - "Я здесь. Я живой. Я вернулся."
Море не ответило. Но волны стали тише. Спокойнее. Как будто слушали. Как будто понимали.
Он остался на берегу. Дни. Недели. Он не считал. Он просто сидел. Смотрел на воду. Говорил с ней. Рассказывал ей всё. О Мирре. О Ярри. О шахтах. О культистах. О боли. О страхе. О пустоте. Он рассказывал. И море слушало. И ему становилось легче. Немного. Но легче.
Он мылся в море. Пил из ручьёв, которые впадали в него. Спал на песке. Под открытым небом. Впервые за долгое время он спал. По-настоящему спал. Без кошмаров. Без криков. Без голосов. Только шум волн. Только ветер. Только тишина.
Потом он ушёл в лес. Не мог больше сидеть на месте. Ноги сами несли. В чащу. В глушь. Туда, где не было людей. Туда, где никто не мог его найти. Он жил там. Месяцы. Он не считал. Он просто жил.
Он научился охотиться. Мелкая добыча. Кролики. Белки. Хорьки. Он ловил их голыми руками. Зубами. Когтями. Он рвал их. Сырыми. Тёплыми. Кровь текла по подбородку. Он не вытирал. Он просто ел. Быстро. Жадно. Как зверь. Как хищник. Как тот, кто знает, что еда - это жизнь.
Он научился закапываться в землю. Для маскировки. Для сна. Он находил укромное место. Рыл яму. Ложился. Присыпал себя листьями. Землёй. Ветками. И спал. Часами. Сутками. Никто не мог его найти. Ни зверь. Ни человек. Ни голос. Только он. И земля. И тишина.
Он научился прятаться. Сливаться с тенями. Становиться невидимым. Он мог стоять неподвижно часами. Ни одна мышца не дрогнет. Ни один волос не шелохнётся. Он был как камень. Как дерево. Как ничто. Он был тенью. И тени не боятся.
Потом он набрел на город. Портовый. Грязный. Шумный. Пахнущий рыбой и потом. Люди сновали туда-сюда. Кричали. Торговали. Дрались. Жили. Он смотрел на них. Из тени. Из укрытия. Он не хотел выходить. Не хотел быть среди них. Но голод был сильнее. Голод всегда сильнее.
Он начал воровать. Еду. Монеты. Тряпки. Всё, что плохо лежало. Он делал это быстро. Бесшумно. Никто не замечал. Никто не ловил. Он был тенью. А тени не ловят.
Он спал в самых неудобных местах. Под мостами. В подвалах. На чердаках. В переулках. Там, где холодно. Там, где грязно. Там, где никто не ходит. Он привык. К холоду. К грязи. К неудобствам. Он не жаловался. Он просто спал. И ждал. Чего? Он не знал. Просто ждал.
А потом его поймали.
-----------<Работа>-----------
Это случилось в таверне. Он забрался туда ночью. Через окно. Чтобы стащить еду. Или монеты. Или что-то, что можно было продать. Он увидел старика. С саблей. С тяжёлым кошелём на поясе. Кошель был близко. Слишком близко. Соблазн был слишком велик.Он подкрался. Бесшумно. Как тень. Протянул руку. Пальцы коснулись кожи кошеля. Он уже почти чувствовал тяжесть монет. Почти.
А потом рука сомкнулась на его запястье.
Старик не спал. Старик ждал. Он смотрел на него. Холодными глазами. Без эмоций. Без злости. Без удивления. Просто смотрел. Как на букашку. Как на что-то, что можно раздавить. Не глядя.
Отброс замер. Он знал, что будет дальше. Он знал это слишком хорошо. Удар. Крик. Боль. Кровь. Он сжался. Закрыл глаза. Приготовился.
Но удара не было.
Старик держал его за руку. Смотрел. Молчал. Потом позвал одного из своих людей. Старого. С седой бородой. Со шрамом через глаз. Тот вошел через пару минут.
"Этот?" - спросил капитан. Коротко. Сухо.
Старик кивнул. Медленно.
"Я видел его. Три дня назад. Он обчистил торговца на рынке. Тот даже не заметил. И вчера. Он украл рыбу у рыбака. Прямо из-под носа. Быстро. Чисто. Он умеет быть незаметным."
Капитан молчал. Смотрел на Отброса. Тот всё ещё стоял. С закрытыми глазами. Ждал боли. Ждал крика. Ждал всего, что было раньше.
"Открой глаза", - сказал капитан.
Отброс открыл. Медленно. Посмотрел на него. Прямо. Впервые за долгое время. В глаза.
"Ты умеешь прятаться. Умеешь ждать. Умеешь брать то, что нужно. Это полезно. У нас есть работа. Будешь делать то, что умеешь. Проникать. Прятаться. Ждать. Мы будем платить. Едой. Монетами. Кровом. Согласен?"
Отброс молчал. Смотрел. Не верил. Это не было добротой. Не было жалостью. Это была сделка. Холодная. Расчётливая. Ему предлагали работу. Не спасение. Не тепло. Работу.
Он кивнул. Один раз. Медленно.
Капитан отпустил его руку. Отвернулся. Как будто ничего не произошло. Как будто он не держал его за запястье. Как будто не решал его судьбу.
Старик подошёл. Положил руку на плечо Отброса. Тяжёлую. Сухую.
"Идём", - сказал он. - "Накормлю. Поговорим."
Он пошёл. За стариком. В таверну. Там было шумно. Пьяно. Весело. Он сел в углу. Старик принёс еду. Мясо. Хлеб. Вино. Он ел. Медленно. Осторожно. Как зверь, который не верит, что еду не отнимут.
Старик смотрел. Молчал. Потом сказал:
"Тебе сколько? Тринадцать? Четырнадцать?"
Отброс не ответил. Он не знал. Он давно потерял счёт.
"Не важно. Ты маленький. Быстрый. Гибкий. Я видел, как ты двигаешься. Ты умеешь быть незаметным. Это редкий дар. Будешь работать с нами. На корабле. Проникать. Прятаться. Ждать. Мы будем платить. Едой. Монетами. Кровом. Ну? Что скажешь?"
Отброс молчал. Долго. Очень долго. Потом кивнул. Один раз.
Старик улыбнулся. Не широко. Не тепло. Просто уголком рта. Как будто заключил выгодную сделку.
"Добро пожаловать в команду."
Так он стал пиратом. Не по рождению. Не по крови. По выбору. По случаю. По голоду. Он не любил их. Не доверял им. Но они не били его. Не кричали. Не продавали. Они просто дали ему работу. И он работал.
Он стал диверсантом. Лучшим. Он подплывал к кораблям среди ночи. В темноте. В холоде. В тишине. Он забирался в трюм. Через щели. Через люки. Через вентиляцию. Он прятал оружие. Ломал механизмы. Путал снасти. Он делал всё, чтобы экипаж не был готов к налёту. Потом подавал световой сигнал. И через час из темноты, как коршун, налетал корабль пиратов. Бой. Крики. Кровь. Лёгкая победа.
Он не участвовал в бою. Не убивал. Не грабил. Он просто делал свою работу. И уходил. В тень. В темноту. В никуда. Он не хотел быть частью этого. Он просто выживал. Как всегда.
А потом случился бунт. Капитан предал команду. Забрал золото. Ушёл. Остальные переругались. Поделили добычу. Разошлись. Кто куда. Кто в море. Кто в город. Кто в никуда.
Отброс ушёл. В свободное плавание. Опять. Один. Как всегда. Он не привязался ни к кому. Не доверился никому. Он просто был. И шёл дальше. Куда? Он не знал. Просто шёл. Вперёд. К морю. К свободе. К тишине.
А голос шептал ему: "Ты выжил. Ты всегда выживаешь. Ты - тот, кто ест. Ты - тот, кто терпит. Ты - тот, кто никогда не умрёт. Потому что мёртвые не чувствуют боли. А ты больше не чувствуешь ничего."
-----------<Вольное плавание>-----------
Одиночество - это не отсутствие людей вокруг. Это отсутствие того, кто ждёт. Того, кто заметит, если ты не вернёшься. Того, кто будет искать. Одиночество - это когда ты идёшь по миру и знаешь: если ты упадёшь, никто не обернётся. Если ты умрёшь, никто не заплачет. Если ты исчезнешь, мир даже не заметит. Одиночество - это свобода. И проклятие. Потому что свобода без тепла - это просто пустота. А пустота имеет вес. И этот вес давит. Каждый день. Каждую ночь. Пока не раздавит окончательно.
После распада группы он снова остался один. Как всегда. Как и должно было быть. Он не удивился. Не расстроился. Не почувствовал потери. Потому что не привязался. Не доверился. Не позволил себе. Он просто ушёл. В ночь. В темноту. В никуда.
Он скитался месяцами. Переходил из города в город. Из леса в лес. Из норы в нору. Он жил как зверь. Как тень. Как никто. Он воровал еду. Охотился на мелкую дичь. Спал в земле. Закапывался глубоко. Чтобы никто не нашёл. Чтобы никто не тронул. Чтобы никто не увидел.
Он привык к этому. К холоду. К голоду. К одиночеству. Он не ждал ничего. Не хотел ничего. Не мечтал ни о чём. Он просто существовал. День за днём. Ночь за ночью. Как камень. Как дерево. Как ничто.
А потом случилось это.
Он спал. В очередной норе. Глубоко. В земле. Присыпанный листьями. Ветками. Мхом. Он спал крепко. Без снов. Без кошмаров. Без голосов. Только темнота. Только тишина. Только покой.
И вдруг что-то тяжёлое опустилось на него сверху. Прямо на спину. Прямо на рёбра. Он дёрнулся. Заерзал. Попытался выкарабкаться. Но вес был слишком большой. Слишком неожиданный. Слишком близкий.
Он слышал голоса. Сверху. Люди. Они говорили. Смеялись. Они не знали, что сидят на нём. Они просто устроили привал. Просто сели отдохнуть. Просто не заметили нору. Не заметили его.
Он мог дышать. Воздух проходил через щели. Через землю. Через листья. Но было тяжело. Неудобно. Тесно. Он замер. Прислушался. Голоса были не злые. Не пьяные. Просто уставшие. Просто люди. Просто наёмники.
Он лежал. Ждал. Думал, что они уйдут. Скоро. Через час. Через два. Но они не уходили. Они развели костёр. Начали готовить еду. Запах мяса проник в нору. Тёплый. Вкусный. Желудок сжался. Голод напомнил о себе. Он не ел два дня.
Он заерзал снова. Сильнее. Пытаясь выбраться. Пытаясь понять, что происходит. И тогда один из них почувствовал. Под ногами что-то шевельнулось. Что-то живое. Под землёй.
"Эй!" - крикнул он. - "Тут кто-то есть!"
Все замолчали. Встали. Отошли. Он почувствовал свободу. Вес исчез. Он начал выбираться. Медленно. Осторожно. Из земли. Из норы. На поверхность.
Они смотрели на него. Окружили. Наёмники. Разные. Люди. Нелюди. С оружием. С доспехами. С холодными глазами. Они смотрели на него. На маленькое, грязное, чёрное существо, которое вылезло из-под земли. Как зверь. Как крот. Как что-то, чего не должно быть.
Он стоял. Смотрел. Ждал. Ждал удара. Ждал крика. Ждал всего, что было раньше. Но ничего не было. Они просто смотрели. Молчали. Потом один из них. Женщина. Высокая. Сильная. С красными глазами. С металлической рукой. Подошла. Наклонилась. Посмотрела на него. Внимательно. Долго.
"Ты кто?" - спросила она.
Он молчал. Смотрел. Не отвечал.
"Немой?"
Молчание.
"Ладно. Не важно. Ты выглядишь голодным. Хочешь есть?"
Он смотрел. Не верил. Это было странно. Слишком знакомо. Слишком похоже на прошлое. Но он кивнул. Один раз. Медленно.
Женщина улыбнулась. Не широко. Не тепло. Просто уголком рта. Как будто нашла что-то интересное. Что-то, что стоило сохранить.
"Пойдём. Накормим. Поговорим."
Он пошёл. За ней. К костру. Там было тепло. Там пахло едой. Там сидели люди. Они смотрели на него. С любопытством. Без злобы. Без презрения. Просто смотрели.
Женщина дала ему еду. Мясо. Хлеб. Воду. Он ел. Медленно. Осторожно. Как зверь, который не верит, что еду не отнимут.
"Я Колючка", - сказала она. - "А ты?"
Он молчал. Он не знал. У него не было имени. Было только "отброс". "Ты". "Эй". Он давно забыл, как его звали. Если его вообще когда-то звали.
"Нет имени", - сказал он наконец. Голос был хриплый. Чужой. Он давно не говорил.
Колючка не удивилась. Не сказала "как так". Не сказала "жаль". Она просто кивнула. Как будто это было нормально. Как будто не иметь имени - это не страшно. Не больно. Не одиноко.
"Ладно", - сказала она. - "Будешь с нами. Пока. Посмотрим, на что ты годишься."
Он остался. Не потому что хотел. Не потому что надеялся. Просто потому что было некуда идти. Просто потому что было холодно. Просто потому что был голоден. Просто потому что она не ударила.
Он не доверял им. Не привязывался. Не позволял себе. Он просто был. Рядом. Молча. Незаметно. Как тень. Как камень. Как ничто.
Но Колючка не оставляла его. Она подходила к нему. Говорила с ним. Не ждала ответа. Просто говорила. О себе. О мире. О том, что видела. О том, что знала. Она не жалела его. Не гладила по голове. Не говорила ласковых слов. Она просто была рядом. И этого было достаточно.
Она начала учить его. Драться. Не как зверь. Не как дикий кот. А как воин. Как тот, кто может постоять за себя. Как тот, кто может защитить других. Она показывала ему стойки. Удары. Блоки. Она заставляла его повторять. Снова и снова. Пока не получалось. Пока не становилось частью его. Пока не становилось его.
Она учила его читать. По буквам. По слогам. По словам. Она рисовала буквы на земле. Заставляла его повторять. Заставляла его писать. Он путал. Злился. Не понимал. Но она не сдавалась. Не кричала. Не била. Просто ждала. И он учился. Медленно. Трудно. Но учился.
Она учила его считать. На пальцах. На камнях. На монетах. Она заставляла его складывать. Вычитать. Умножать. Он не понимал, зачем это нужно. Но она объясняла. Терпеливо. Спокойно. И он начал понимать. Начал считать. Начал думать. Начал понимать мир. Хотя бы немного.
Она не была Миррой. Не была мягкой. Не была тёплой. Не рассказывала сказок. Не гладила по голове. Не пела колыбельных. Она была другой. Жёсткой. Прямой. Суровой. Но она была рядом. Каждый день. Каждую ночь. Она не уходила. Не бросала. Не предавала.
И постепенно он начал привязываться. Медленно. Осторожно. Как зверь, который боится, что его ударят. Но она не ударяла. Она просто была. И он начал верить. Начал доверять. Начал чувствовать. Что-то тёплое. Что-то, что он давно считал мёртвым. Что-то похожее на то, что он чувствовал с Миррой. С Ярри. Но другое. Более глубокое. Более прочное.
Она стала ему сестрой. Не по крови. По выбору. По судьбе. По чему-то, что нельзя назвать словами. Она стала ему тем, кем была Мирра. Тем, кем был Ярри. Тем, кем он сам хотел бы быть. Она стала ему домом. Не местом. Человеком. Тем, к кому он мог вернуться. Тем, кто ждал. Тем, кто замечал. Тем, кто искал.
Он не говорил ей об этом. Не умел. Не мог. Но она знала. Видела. Понимала. Она видела, как он смотрит на неё. Как он слушает. Как он рядом. Всегда. Везде. Как тень. Как тень, которая не хочет быть тенью. Которая хочет быть чем-то большим. Кем-то большим. Для неё.
Она не говорила ему о своих чувствах. Не показывала. Не выражала. Но она была рядом. Всегда. Она учила его. Защищала его. Заботилась о нём. Как о младшем. Как о брате. Как о том, кого нужно спасти. От мира. От себя. От голоса. От всего.
Он не знал, что такое семья. Не помнил. Не чувствовал. Но с ней он начал понимать. Семья - это не те, кто родил. Семья - это те, кто остался. Те, кто выбрал. Те, кто не ушёл. Те, кто ждал. Те, кто видел в тебе не отброса. Не зверя. Не ничто. А кого-то. Кого-то важного. Кого-то нужного. Кого-то, кого стоит спасти.
Он всё ещё слышал голос. Тот самый. Чужой. Древний. Голодный. Он шептал ему. Иногда кричал. Иногда молчал. Но всегда был рядом. Всегда ждал. Всегда хотел есть. Но теперь был ещё один голос. Тихий. Спокойный. Уверенный. Голос Колючки. Она говорила с ним. Не словами. Не приказами. Просто была. И этого было достаточно. Чтобы голос внутри стал тише. Чтобы он стал ждать. Чтобы он стал верить. Чтобы он стал жить.
Он не знал, что будет дальше. Не знал, куда приведёт этот путь. Но он знал одно. Он больше не один. У него есть она. У него есть отряд. У него есть место. Где его ждут. Где его ищут. Где его помнят.
А голос шептал: "Ты выжил. Ты всегда выживаешь. Ты - тот, кто ест. Ты - тот, кто терпит. Ты - тот, кто никогда не умрёт. Потому что мёртвые не чувствуют боли. А ты больше не чувствуешь ничего."
Он слушал. И не отвечал. Потому что теперь у него был кто-то, кто отвечал за него. Кто-то, кто был сильнее голоса. Кто-то, кто был сильнее его самого.
Колючка.
ООС:
1. Имена, прозвища: Худой
2. OOC Ник: Reiz_Mork
3. Раса персонажа: Звересь кошачий
4. Возраст: 17 года
5. Внешний вид: Худой, низковатый, жилистый, гибкий, на морде шрамы, нет части уха
6. Характер: Замкнутый, перепады настроения, приступы агрессии, проявляется психопатия, мазохизм, садизм, пытается самоутвердиться
7. Таланты, сильные стороны: острый слух, острое зрение, острый нюх, ест все (даже падаль), умеет сидеть в засаде днями, умеет немного управлять кораблем, любит море
8. Слабости, проблемы, уязвимости: физически слабый, эмоционально не стабильный, жадный.
9. Привычки: запасать провизию, зависит от сладкого, алкоголик
10. Мечты, желания, цели: выжить, забыть все, найти дом
1. Имена, прозвища: Худой
2. OOC Ник: Reiz_Mork
3. Раса персонажа: Звересь кошачий
4. Возраст: 17 года
5. Внешний вид: Худой, низковатый, жилистый, гибкий, на морде шрамы, нет части уха
6. Характер: Замкнутый, перепады настроения, приступы агрессии, проявляется психопатия, мазохизм, садизм, пытается самоутвердиться
7. Таланты, сильные стороны: острый слух, острое зрение, острый нюх, ест все (даже падаль), умеет сидеть в засаде днями, умеет немного управлять кораблем, любит море
8. Слабости, проблемы, уязвимости: физически слабый, эмоционально не стабильный, жадный.
9. Привычки: запасать провизию, зависит от сладкого, алкоголик
10. Мечты, желания, цели: выжить, забыть все, найти дом
Последнее редактирование:
