"Двоиться человек вечно, конечно, может, но, уж конечно, будет при этом страдать. Это большая мука, но в то же время и большое наслаждение. Это — сильное сознание, потребность самоотчёта и присутствие в природе Вашей потребности нравственного долга к самому себе и к человечеству." |
Мэр-Васс. Пойло. город Тейкхос
Она родилась в роду Феррейра и получила имя Мариз. Отец был зажиточным купцом-судовладельцем. Он женился на матери Мариз, будучи уже немолодым, и имел от нее трех дочерей. Его состояния было более чем достаточно, чтобы основательно обеспечить всех трех, но для этого его привязанность должна была бы равномерно распределяться между ними, но при всем желании воздать ему эту хвалу было нельзя. Мариз, безусловно, превосходила сестер умом и красотой, приятностью характера и дарованиями, но казалось, что это только огорчало родителей. Те преимущества, которыми одарила её природа, и её прилежание превратились в источник горестей, и, чтобы её так же любили, нежили, прощали и баловали, как сестер, она с самого раннего возраста желала быть похожей на них. Если, случалось, её матери говорили: «У вас прелестные дочери!» – она никогда не относила этих слов на счет Мариз. Иногда девчонка бывала сторицей вознаграждена за ее несправедливость; но полученные похвалы обходились так дорого, что когда они оставались одни, она была готова предпочесть равнодушие и даже обиды. Чем больше знаков расположения выказывали ей посторонние, тем больше доставалось, когда они уходили.
О, сколько раз она плакала оттого, что не родилась некрасивой, тупой, глупой, тщеславной – словом, со всеми недостатками, помогавшими сестрам снискать любовь родителей! Она спрашивала себя – откуда подобная странность в отношении ко мне отца и матери, в остальном морфитов честных, справедливых и благочестивых? Некоторые слова, вырвавшиеся у отца в порыве гнева, – а он был горяч, – некоторые обстоятельства, подмеченные Мариз в разные периоды, пересуды соседей, болтовня прислуги – все это заставило её заподозрить одну причину, которая, пожалуй, могла бы несколько оправдать их. Быть может, у отца имелись кое-какие сомнения по поводу рождения девочки; быть может, она напоминала матери о совершенном ею проступке и о неблагодарности морфита, которому она доверилась сверх меры, – кто знает?
Все усугублялось тем, что юная морфитка в тайне ненавидела готовящуюся ей судьбу красивого товара, да за уроками чтения, игры на музыкальных инструментах и прочими делами что подобает "прекрасным дамам" ей мерещилась только тоска мечтаний родителей об удачном замужестве. В подростковые годы под гнетом родни что-то щелкнуло в этой светлой головушке, давая волю загнанным ранее в темные углы капризам и театральным историкам по поводу и без. Ей хотелось бегать быстрее ветра, кричать, ломать вещи и бросаться камнями в мирных чаек. В 14 лет она тайком сбежала на отцовский корабль, спрятавшись в бочке с маслом. Её нашли через два дня, когда корабль уже был в море, а как только непутевое дитя было возращено домой на ту вывали ушат "очень ценного мнения" об этом вопиющем поступке. Тогда матушка и папенька ещё не понимали - они бросают вызов своими словами девчонке перевернуть фразу "Женщины не ходят в море, они ждут своих мужчин" c ног на голову.
Все что она делала в те годы было пока ещё не из злости, просто она была голодной. Голодной по ярким эмоциям, по риску, по настоящей как ей думалось, а не искусственной жизни, представления о которой были любезно подогреты бардами в песнях о милых друзьях.
Часть 2. Переломный момент
Так как сестры появились на свет одна вслед за другой, то и стали взрослыми все три одновременно. Представились подходящие партии. За старшей сестрой начал ухаживать очень милый молодой человек; вскоре Мариз заметила, что нравилась ему, и догадалась, что сестра все время была лишь предлогом для его частых визитов. Вместе с этим осознание произошло непростительное - она влюбилась а так же поняла, сколько бед может навлечь на неё это предпочтение, и предупредила мать. Пожалуй, это был единственный её поступок в жизни, который доставил этой женщине удовольствие, и вот как её отблагодарили за него: дня четыре спустя или несколько позже сообщили, что для Мариз готово место в монастыре, и отвезли её туда на следующий же день. Дома жилось так плохо, что это событие ничуть не огорчило девушку, и она отправилась в монастырь Св. Изабел с большой охотой и тяжелым сердцем. Между тем, не видя объекта своего интереса, возлюбленный сестры ничуть не забыл о нем и не стал ее супругом попреки надеждам на то. Вторая сестра вышла замуж за некоего г-на Жоржи, торговца шелками, и живет с ним довольно хорошо.
Мариз, заточённая в монастырских стенах, не забыла того молодого человека, чей взгляд однажды заставил её сердце биться чаще. Она знала, что он не женился на её сестре, и это казалось ей тайным знаком, который она не смела истолковать. Монастырская жизнь текла размеренно, молитвы сменялись рукоделием, но в глубине души она ждала не надеясь, а скорее боясь надежды. И однажды надежда постучалась в окно келейницы. Корвин - так звали того молодого человека коей не был разбойником и не носил клинка за поясом, но в нём жила та же жажда свободы, что и в ней. Он разыскал монастырь, подкупил садовника и стал передавать ей письма, спрятанные в дуплах старого вяза, что рос у монастырской стены. Она отвечала ему на клочках пергамента, украденных из скриптория, и в каждом слове её душа распускалась, как цветок, пробивший камень.
Они встречались тайно по ночам за стенами обители, в тени кипарисов, где их голоса тонули в шуме ветра. Корвин говорил ей о мире за пределами монастыря, о морях, о городах, где женщины не ждут мужчин, а сами правят кораблями.
И вот когда сестры оказались пристроены, она решила, что теперь вспомнят и о ней, дав не замедляя выйти из монастыря. Сестрам дали порядочное приданое, и девушка рассчитывала на такую же участь, полная самых радужных надежд, как вдруг её вызвали в приемную монастыря. Там ждал отец Серафим, духовник матери; он был прежде и её духовником, и это облегчило ему возможность без стеснения открыть цель своего прихода: она заключалась в том, чтобы убедить Мариз принять монашество. Обескураженная она твердо заявила что не чувствует никакой склонности к духовному званию, а тот в свою очередь постарался заверить, что при том финансовом положении семьи, якобы разоренной выдачей замуж сестер ей придется либо навсегда остаться здесь, либо уйти в какой-нибудь провинциальный монастырь, принятой за скромную плату и откуда та сможет выйти только после смерти её родителей. Уходила девушка от мужчины в неописуемом смятении.
Корвин прознав о случившимся незамедлительно предложил ей бежать, и она, прежде столь послушная, теперь лишь колебалась не от страха, а от изумления, что кто-то видит в ней не просто товар, а человека, способного на выбор.
План побега созревал долгих три месяца, где девушка разыгрывала страдалицу на распутье пред всеми, да с такой старательностью что даже настоятельница смиловалась и хотябы на словах обещала заступиться за деву и взялась письмами общаться с отцом Мариз. За это время Корвин достал лошадей, подговорил монастырского конюха и наметил путь к порту, где его ждал маленький кеч. В ночь перед побегом Мариз перерезала свои длинные волосы, чтобы их нельзя было узнать, и надела мужское платье, которое он ей передал. Она чувствовала себя впервые в жизни живой: не дочерью, не сестрой, а той, кто сама вершит свою судьбу. Они бежали под утро, когда колокол звал к заутрене. Лошади унесли их прочь, и ветер свистел в ушах, как насмешка над монастырскими обетами. Но счастье их длилось недолго. Уже на следующий день отец Мариз поднял на ноги всех стражников порта, объявив, что его дочь похищена злоумышленником, совратившим юную монахиню. Губернатор подписал приказ о поимке Корвина, и на удивление награда за его голову была назначена такая, что от него отвернулись даже прежние друзья.
Им пришлось скрываться в трущобах прибрежных городов, менять имена и ночевать в заброшенных складах. Корвин не роптал, но Мариз видела, как его преследуют тени кое были не только живые, но и закон, который не прощает любви, поправшей сословные границы. Однажды, когда они попытались сесть на корабль до Хобсбурга, их схватили на причале. В схватке Корвин погиб не от руки стражников, а от удара ножа, который кто-то нанёс ему в спину, пока он прикрывал её отступление. Мариз успела прыгнуть в воду, и волны унесли её в открытое море.
Когда волны выбросили её на неизвестный берег, она была ещё Мариз. С обломанными ногтями, мокрыми волосами и пустым взглядом, в котором плескалась только что пережитая смерть Корвина. Она не знала, сколько дней брела вдоль берега, питаясь крабами и водорослями, пока её не подобрала галера с до боли смешным названием что уже выветрилось из памяти морфитки, судно шло в сторону Врачоса. Капитан, увидев её молодость и растерянность, решил, что она сбежавшая монашка, и продал по прибытию гребцом за бочонок солёной рыбы.
Её научили, что слово «доверие» — это роскошь, которую могут позволить только мертвецы.
Первые месяцы на галерах были адом, который она не могла описать даже самой себе. Она гребла вместе с мужчинами, её ладони покрылись кровавыми мозолями, которые лопались и гноились. Надсмотрщики били её плёткой, когда она замедлялась, а когда она падала от истощения, её просто поливали морской водой и поднимали за волосы. Но странное дело - именно здесь, в этом аду, она перестала бояться. Ей казалось, что она уже умерла в тот момент, когда Корвин упал, и теперь её тело просто донашивает срок.
Первое убийство случилось случайно. Один из надсмотрщиков, грузный человек с вонючим дыханием, решил позабавиться с ней в трюме. Она не сопротивлялась ведь знала что то будет бесполезно, уже видела подобное при остановках, она просто ждала, пока он приблизится, а затем вонзила ему в глаз деревянную щепку размером с ладонь, которую отломала от весла; вогнала со всей мочи которая уже не столь и маленькая в сравнении с прошлым. Мужчина взревел, захрипел, завалился на неё, и она ещё долго держала его, пока пульс не затих. Она не плакала, не дрожала смотря на красное лицо и с ужасом осознавала что чувствует только холодное удовлетворение. Когда его выбросили за борт, никто не стал искать виновного ибо тут на галерах смерть была обыденностью. Мариз поняла, что убийство не требует геройства. Оно требует просто решимости - и она её нашла.
Следующие полгода она училась выживать. Она крала еду у умирающих, прятала воду по бутылкам в укромных углах, научилась спать вполглаза, чтобы её не зарезали во сне. Она видела, как мужчины плачут по ночам и не присоединялась к ним. Она ненавидела их слабость и ненавидела себя за то, что не чувствует ничего, кроме пустоты. Прожитые дни превращались в насечки на досках возле места сна.
два-три года спустя:
Галера попала в шторм и затонула в Угарном океане. Теперь уже Риззе, отбросившая первую часть своего имени выжила, уцепившись за обломок мачты. Её подобрал пираткий бриг старого капитана Урса, и это стало её настоящим крещением морем. Урс был одноглазым, с лицом, изрезанным шрамами, и нравами, которые не уступали его внешности. Он не спрашивал о её прошлом а просто дал ей работу: мыть палубу, чистить оружие и подавать ром. Но в первую же ночь он попытался изнасиловать её. Ласково подыграв в начале и успев оставить как себя так и любовника без большей части одежды она вцепилась ему в горло зубами и держала, пока он не захрипел. Когда команда вбежала на шум, девушка уже сидела на трупе, облизывала кровь с губ.
"Кто следующий? Я голодна и готова завтракать" |
Труп Урса выбросили за борт, и команда выбрала нового капитана - морфита, который оценил её дерзость. Её не наказали, а, напротив, приняли в команду как равную. С того дня она начала учиться настоящему пиратскому ремеслу.
В команде не было ни одного, кто бы ей сочувствовал. Её учили ножевому бою на живых мишенях в виде пленных, потом на врагах в абордаже. Первое время она дрожала, когда вонзала клинок в тело, но быстро поняла: дрожь мешает точности. Она научилась отключать эмоции, превращая убийство в механическое действие. Старый боцман по имени Кряк, потерявший половину лица от сабельного удара, сказал ей однажды:
| "Пока ты думаешь, что он человек — ты мямлишь. Думай, что он мешок с костями. Или что он — тот, кто убил твоего мужчину. Тогда удар будет точным" |
Она последовала его совету. Каждый раз, когда она резала врага, она представляла на его месте стражника, который нанёс Корвину удар в спину. Это помогало, но как говориться "ничто не длиться вечно", потому что со временем она перестала представлять кого-то конкретного. Враги стали просто проблемами, которые мешали ей жить.
Она тренировалась с оружием каждый день, до кровавых мозолей. Она заставляла себя бить, пока руки не немели, и колоть, пока не начинала заваливаться от усталости. Её тело быстро привыкло к нагрузкам, и вскоре она уже могла уклоняться от клинка, кружиться, наносить удары снизу — быстрые, как укус змеи. Жестокость въелась под кожу, ведь жестокость это милосердие по отношению к самому себе и если она будет милосердной к други, её убьют или используют. Поэтому она убивала без колебаний, даже с наслаждением, когда речь шла о тех, кто был слабее. Она могла зарезать раненого врага, чтобы не тратить на него времени, или добить пленника, который уже ничего не мог сказать, просто чтобы не тащить его с собой. Она научилась наслаждаться страхом в глазах жертвы, потому что это был единственный вид власти, который она могла иметь над этим миром.
Когда она перебирала карманы мёртвых врагов, её пальцы привыкали к форме монет, к тяжести кошельков, к холодку металла. Сначала она брала только то, что могло пригодиться: еду, ножи, одежда. Но потом ей стало нравиться ощущение взятого, которое не было дано, а было украдено. Она начала обшаривать карманы живых товарищей, когда они спали, не из нужды, а из азарта, того адреналина, когда сердце бьётся в горле, а кулаки сжимаются от страха быть пойманной. Это был её способ доказать что-то миру и пощекотать нервы. Она таскала монеты, серьги, даже куски верёвки и складывала их в свой мешок, который прятала под досками палубы. Никто не замечал пропажи, потому что она была осторожна, как крыса.
Со временем воровство стало искусством. Она могла вытащить кошель из-под пояса пьяного матроса, не разбудив его, и тут же переложить в свой карман с такой лёгкостью, что казалось, монеты сами прыгают к ней в руки. Если её ловили где нибудь в порту, она либо убивала свидетеля, либо откупалась взяткой, либо просто уходила в тень и ждала, пока все забудут.
Однажды она украла карту с сокровищами у собственного капитана, продала её конкурирующей команде, а затем, когда бриг атаковал тот самый корабль, она пробралась в каюту капитана и забрала золото обратно, оставив обоих капитанов драться за пустой сундук. Это была её первая крупная афера не только оружием, но и ум.
Закономерным итогом в жизнь Риззе вкатилась выпивка. Каждую ночь она просыпалась от криков Корвина, которые звучали в её голове, и чтобы заглушить их, она пила. Сначала глоток, потом кружка, потом бутылка. Ром притуплял боль, делал её сны пустыми, а дни — туманными. Пьяная она была злее любой собаки, портовой шлюхи оставленной без гонорара и оголодавшей акулы, а ещё быстрее и безрассуднее, а значит опаснее. Она стала пить каждый день, превратив это в ритуал: первый глоток за Корвина, второй за себя, третий за всех, кто сдохнет завтра. Прижигала раны ромом, чтобы чувствовать реальность боли, которая, в отличие от боли душевной, была осязаема, ломала костяшки о корабельные доски, когда злилась, чтобы заглушить крик, который рвался изнутри, не знала, что делает с собой это не из мазохизма, а из отчаяния; из желания почувствовать, что её тело ещё принадлежит ей, а не призракам прошлого. Да и зачем отказывать себе в удовольствии если каждый день может быть последним.
Рыжая Мэг
Она встретила Мэг в порту на Кальдоре, когда та была капитаном небольшого шлюпа «Кровавая Лилия». Мэг была высокой, рыжеволосой, с глазами цвета морской волны и голосом, который мог быть тёплым, как шёлк, и холодным, как лёд. Она заметила Риззе, когда та грабила карманы двух пьяных моряков, окрикивать не стала, а просто сопровождала долгим взглядом, от которого Риззе почувствовала себя не пойманной за руку, а скорее разгаданной, словно ту, кто читает чужие мысли, внезапно прочитали саму. Она подошла ближе, и Риззе сжалась, готовясь к удару или оскорблению, но Мэг лишь улыбнулась краешком губ, с едва заметной иронией, и протянула ей кусок хлеба, пропитанного маслом. Риззе взяла хлеб, не из голодала, а потому что этот жест был первым за долгие годы, который не требовал от неё ничего взамен. Женщина не спрашивала её имени, не требовала рассказать, откуда она и куда идёт. Она просто смотрела на её тонкие пальцы, с обломанными ногтями, которые так ловко скользили по чужим карманам, и в этом взгляде было не осуждение, а узнавание.
Следующие недели Риззе не могла объяснить, почему она не ушла. Она осталась на шлюпе Мэг, сначала как воровка, приставшая к команде, потом как ученица. Рыжая учила её не сколько воровать, сколько оценивать добычу, как вести переговоры с купцами, как планировать грабежи так, чтобы уходить не с пустыми руками, а с таким грузом, который можно выгодно продать. В её голосе не было наставнической ноты, скорее спокойная уверенность человека, который давно прошёл тот путь, на котором сейчас стояла Риззе. Она говорила мало, но каждое её слово оседало в сознании морфитки как зерно, прорастающее вопреки всей засохшей земле. Впервые за долгие годы Риззе ловила себя на том, что просто слушает не из осторожности, не из выгоды, а из внутреннего согласия с тем, что говорит эта женщина.
Мэг была старше лет на десять, и в её движениях чувствовалась та тяжеловесная грация, которая приходит с опытом: когда тело уже знает, как уклониться от удара, но ещё не забыло, как танцевать. Риззе замечала, как Мэг берёт руль, как поправляет снасти, как смотрит на горизонт перед штормом, и в этих жестах было что-то материнское, что-то, чего Риззе не знала с детства. Она не могла доверитьса, но Мэг и не требовала доверия. Она просто была рядом, и этого оказалось достаточно, чтобы Риззе постепенно, сама не замечая, начала сбрасывать свою колючую оболочку. Ночи на шлюпе были тихими, и иногда, когда команда спала, они сидели на палубе, глядя на звёзды. Риззе не говорила о Корвине, о монастыре, о родителя она молчала, но чувствовала, как молчание Мэг принимает её прошлое без вопросов. Иногда Мэг клала руку ей на плечо, и это прикосновение было лёгким, почти невесомым, но оно отдавалось в груди Риззе теплом, которое она не испытывала с тех пор, как в последний раз обнимала мать. Она позволяла себе эти мгновения, как ребёнок позволяет себе украдкой взять сладость, зная, что за этим последует наказание. Но наказание не приходило, только мягкое, тёплое присутствие, которое постепенно становилось её единственным якорем.
Они стали любовницами - не из страсти, а из той близости, которая возникает между двумя женщинами, когда одна видит в другой не только тело, но и ту же самую пустоту, которую обе пытаются заполнить. Риззе, лёжа рядом с Мэг в тесной капитанской каюте, впервые засыпая без снов или, по крайней мере, без тех снов, которые заставляли её просыпаться с криком. Она чувствовала в запахе волос смесь морской соли и табака, и этот запах стал для неё символом безопасности, которого она не знала с детства. Она не признавалась себе, что верит этой женщине, но всё остальное говорило о том, что где-то в глубине она уже позволила Мэг войти в те запретные комнаты, которые она держала запертыми на все замки.
Они даже строили призрачные планы, смутные очертания будущего, где они купят небольшой корабль, уйдут от больших флотов и будут грабить только то, что можно продать без шума. Риззе позволяла себе воображать этот сценарий, и в этих фантазиях она впервые чувствовала тихую радость.
Но мгновение закончилось, когда они взяли корабль в бухте Неро. Мэр-Васс, гружёный серебром. Всё шло по плану до тех пор, пока королевские фрегаты не появились на горизонте, словно по волшебству. Риззе не сразу поняла, что Мэг стояла на причале, когда её скручивали стражники, и в её взгляде не было ни удивления, ни сожаления только холодное спокойствие человека, который сделал выбор. Риззе видела, как Мэг отвернулась, как её пальцы пересчитывали монеты, которые ей передал офицер, и в этом жесте, столь привычном для той, кто учил её считать добычу, было что-то чудовищно будничное, словно это был просто очередной торг.
Боль от предательства оказалась острее, чем когда-либо. За волной опаляющего гнева вернулась такая знаковая ледяная пустота, которая заполнила каждую клетку её тела, вытесняя даже страх перед пытками и цепями; в какой то степени она даже скучала по это чувству "пиратской трезвости". Она позволила себя связать, позволила тащить в тюрьму, позволила ломать себе рёбра и выбивать зубы не сопротивляясь, потому что внутри уже ничего не осталось, что могло бы сопротивляться. Она кричала, плакала, смеялась, проклинала Мэг от всей своей большой души пока голос не сел а боль не стала просто не невыносимой, чтобы перестать чувствовать вообще. Но когда тюремщик, устав от её молчания, выплеснул ей в лицо воду со словами о том что завтра повесят в ней что-то щелкнуло. Не надежда — просто автоматический инстинкт выживания, который она не могла заглушить, даже когда хотела умереть.
Она выбралась из тюрьмы, выломав себе ключицу, перегрызя верёвки и заколов стражника его же костью. Она не помнила, как добралась до портового борделя, где нашла Рыжую суку, — она помнила только запах ладана и крашеных волос, которые теперь казались ей фальшивыми, как и всё, что говорила эта женщина. Мэг сидела за столом, перебирая украшения, и даже не обернулась. В этом безразличии было больше уничтожения, чем в любом слове. Риззе не стала ничего говорить, просто сделала то, что сделала: сначала отсекла пальцы, которыми Рыжая считала золото, а затем перерезала ей горло, глядя в её расширившиеся глаза, в которых, наконец, появился страх. Но даже этот страх не принёс облегчения, только горечь понимание того, что она снова осталась одна, и что единственный урок, который она вынесла из этой встречи, был тем, который она знала всегда: никому нельзя верить. Никогда.
Она ушла из борделя, оставив тело на полу, и впервые за долгие годы у неё не было ни желания пить, ни желания плакать. Только глухая, выжженная пустота, которую она теперь носила в себе как новый шрам, ещё более глубокий, чем все предыдущие.
После этого морфитка вернулась в родные края. Тейкхос за это время как будто и не изменился, вызывая своим ложно приветливым обликов позыв тошноты; руки чесались случайным образом уронить факел возле стен места в котором она выросла; назвать хоть что-то домом язык не поворачивался. Стоя на причале, когда Сольфар поднимался над городом, и видя, как просыпаются белые дома, как рыбаки выводят лодки, как открываются ставни на окнах, где когда-то она выглядывала в надежде, что кто-то позовёт её. Она не чувствовала ни сожаления, ни радости; плюнула в воду и поклялась что если когда нибудь и вернется вновь это будет только для того, чтобы смотреть, как все горит. Теперь дорога вела её как можно дальше и плевать куда, ведь в этих водах ожидала только петля, так на угад был выбран путь на Предел так называемый "Новый свет" Ультрамар. Землю что ещё не познала всех печалей.
