Первое, что она почувствовала, была не боль. Боль пришла позже, вместе с голодом. Первым было давление. Тяжесть сырой земли, камней и гниющей листвы, которая вдавливала её тело в холодную каменную плиту. Алиса не знала, сколько времени провела в этой могиле. Торпор не оставляет воспоминаний, только пустоту, в которой растворяется всё, что когда-то казалось важным. Она открыла глаза, но тьма вокруг была абсолютной. Для кого-то другого это стало бы концом, но для вампира тьма была старым другом. Она лежала неподвижно, прислушиваясь.Голод напомнил о себе резкой судорогой в животе. Не человеческий голод. Гораздо хуже. Тот, что требует не хлеба, а крови. Алиса сжала зубы и заставила себя встать. Ей нужно было найти убежище до рассвета. И охоту. Всё остальное могло подождать. Зверь внутри полностью проснулся и она была близка к срыву и звериному безумству от такого мучительного голода...
Где-то наверху капала вода, шуршали корни деревьев, и пахло железом. Кровью. Очень старой, почти выветрившейся, но всё же кровью. Своей собственной.
Алиса пошевелила пальцами. Медленно, словно сквозь толщу воды. Тело слушалось плохо, мышцы одеревенели, а внутренний зверь, тот самый, что всегда жил где-то под кожей внутри её тела, медленно просыпался и изнемогал от голода и злости. Он тоже спал долгое время, или ждал.
Она сделала вдох, хотя вампирам не нужно дышать. Эта привычка осталась с тех времён, когда она была человеком. Вдох получился хриплым, будто она проглотила горсть песка. Алиса попробовала приподняться на локтях - получилось не сразу. Камни подались, земля посыпалась вниз заваливая её бренное тело, и она почувствовала, как что-то острое обожгло её рёбра - шрам и болезненная рана от чего-то непонятного.. Будто ожёг. По всему телу были затянувшиеся глубочайщие шрамы от порезов - будто её пытались разрезать на кусочки. Серебро. Даже спустя десятилетия её тело помнило привкус серебра и оставшийся в её теле кусочек арбалетных болтов. Оно не жгло так, как солнечный свет, но оставляло глубокие раны, которые заживали мучительно долго. Раны, которые и загнали её в эту яму.
Она выбралась наружу не сразу. Прошло несколько часов, прежде чем Алиса смогла разгрести завал над головой и выползти на поверхность. Ночь встретила её холодом и запахом хвойных лесов. Она узнала этот запах из тысячи, дикой и незапачканный людской рукой - лес Предела. Или то, что от него оставалось после её многолетнего сна и какатонии. Алиса села на землю, прислонившись спиной к замшелому валуну и посмотрела на свои руки. Бледная кожа, длинные пальцы с обломанными ногтями, на предплечье - старый шрам, который так и не зажил до конца. След от когтей. Не её собственных.
Сейчас, стоя на краю леса и глядя на звёзды, которые казались такими же, как восемьдесят лет назад, Алиса понимала, что изменилось не так много. Лес всё ещё был её домом. Голод всё ещё был её спутником. Зверь всё ещё был её тенью. Но что-то было другим. Она чувствовала это в воздухе. Запах города стал сильнее, дороги - шире, а люди - громче и смелее, казалось они уже и забыли о бывалых тёмных временах... Мир смертных ушёл вперёд, оставив её позади. Но она вернулась.
Алиса родилась в конце XVI века на севере Трелива, в одной из тех забытых богами и князьями деревушек, что лепятся к опушке леса, как грибы к пню,
в краю суровых зим и волчьих стай, в краю, где зима длится едва ли не круглый год, а земля рождает больше камней, чем зерна...- Её семья была из тех, кого в Хакмарри называют "лесными людьми" - охотники, собиратели, люди, живущие в ладу с природой и не знающие ни князей, ни налогов. Отец Алисы, Маской, был медвежатником и охотником, не из тех, кто ставит силки на зайцев, а из тех, кто ходил на медведя с одним лишь рогатиной и холодной злостью в глазах.. Мать, Вельга была травницей, которая знала, какие коренья остановят кровь, а какие отправят в мир иной.
И с малых лет девочка училась читать следы, ставить силки и ждать. Ждать подолгу, неподвижно, в промозглой сырости или на морозе, когда дыхание оседает инеем на шерстяном платке. Она была третьим ребёнком в семье, и её не баловали: в тех краях детей рано ставили на ноги, потому что лишний рот означал лишнюю зиму - которую можно не пережить и потерять одного из членов семьи. Её детство мало чем отличалось от детства других детей cевера и льдов: холод, голод и постоянная борьба за выживание.
К семнадцати годам Алиса уже ходила с отцом и старшими братьями на охоту с рогатиной и умела свежевать туши убитых зверей достаточно быстро для своих лет. Самостоятельно она охотилось не слишком часто - она ведь была девушкой, более часто ей доставалось свежевание и засаливание/вяление мяса дичи и приготовление пиши с матерью, тем - не менее охота достаточно увлекало девочку и лес привлекал её.
О характере Алисы можно сказать не слишком много... - Односельчане говорили, что в ней слишком много волчьего и дикого: она могла часами молчать и быть себе на уме, а потом внезапно рассмеяться, и смех этот был не злым, а каким-то странным, будто она смеялась над шуткой, понятной только ей одной.
Характер её формировался не в играх с другими детьми, а в тишине. Алиса была наблюдательной. В то время как деревенские мальчишки хвастались силой, она училась терпению. В то время как взрослые спорили о том, чей род древнее, она замечала, кто из соседей боится темноты, а кто нет. В ней рано проснулась та самая хищная жилка, которую гангрелы ценят превыше знатности и богатства. Она не была жестокой ради жестокости. Она была практичной. Если волк задирал овцу, она не проклинала волка. Она считала, что нужно идти по следу и убивать волка, потому что иначе следующей зимой деревня умрёт с голоду.
В ней не было той сентиментальности, которую светские кланы любят называть человечностью. Была лишь суровая логика выживания. Сильный пожирает слабого - слабый погибает. Подобные задатки её характера во многом проявились благодаря суровой окружающей среде, где большинство вещей может привести тебя к гибели, а смерть твоя постоянная соседка, так-же воспитание родителей сыграли свою роль.
В девятнадцать она вышла замуж за кузнеца из соседней деревни, крепкого и спокойного мужа - который был старше неё на несколько годов.
Брак был не по страсти и не из-за огромной любви, а по расчёту, и оба это понимали. Через два года у них родился сын, и Алиса, к своему удивлению, обнаружила, что материнство не сделало её мягче. Она любила сына той же суровой, немногословной любовью, какой любила лес: без сюсюканья, но с готовностью отдать за него жизнь.
Всё изменилось в одну из зим, когда волки подошли слишком близко к деревне, на тот момент ей было двадцать четыре года, семейный очаг был приемлимым и она старалась хранить его и достойно воспитывать своего сына - как воспитывали её, она прививала ему любовь к лесу и учила всему - что она умеет сама. За время обжитое бок о бок со своим мужем у них разгорелась настоящая страсть и любовь, они привыкли друг к другу как и любые другие люди.
Нападки больших стай волков становились всё чаще и свирепее, многие её знакомые пропадали после походов в лес, тоже самое и случилось с её мужем во время очередной охоты, это ужасно ударило по её моральному состоянию и на время она отдала своего сына на плечи своим родителям - чтобы постараться самостоятельно оправиться от такой глубокой потери, которая в те времена - могла бы приравняться едва не к погибели семейства без основного мужского кормильца. В ней было отчаянье и злость. Во время сборов одного из отрядов охотников, что шли уничтожать кровожадных зверей несущих смерть, Алиса вызвалась идти в лес добровольно, она желала почтить память своего погибшего мужа и принять участие в жизни деревни.
Отряд выдвинулся чтобы отогнать стаю глубже в чащу - и по возможности убить, но то, что они встретили там, не было волками или любыми другими известными ими дикими хозяевами леса... - Это был вампир, Гангрел, древний даже по меркам сородичей, который охотился на их землях. Началось кровавое сражение - в ходе которых обычные смертные охотники, без серебра, каких-либо артефактов и реликвий даже не ведомых о столь экзотических тварях погибли практически в первые минуты, единицам удалось спасти бегством. Алиса получила тяжелейшие ранения и истекала кровью, она была в настоящем животном ужасе и пыталась зацепиться за любую ниточку выживания. Он не убил её сразу, потому что почувствовал в ней то, что Гангрелы ценят превыше всего: инстинкт выживания и что-то кипящее в крови, дикое и животное.
Он был высокий, широкоплечий, с длинными спутанными волосами и глазами, которые светились в темноте янтарным огнём. От него пахло мокрой землёй, кровью и чем-то ещё, древним и диким - свирепым словно у волка, что вырвался из клетки цирка. Алиса пыталась ползти прочь, но незнакомец даже не повёл взглядом и схватил её за горло. Он смотрел ей в глаза, и в его взгляде не было угрозы. Только любопытство. Так смотрят на волчонка, который впервые рычит на взрослого волка.
Его звали Хальвар. Он не стал спрашивать, хочет ли она вечной жизни или что-либо объяснять. Он просто сказал, что в ней есть то, что редко встречается среди смертных. Зверь. Настоящий, не прирученный. Алиса не поняла, о чём он говорит. Её мнение ему и не было интересно - он вцепился в её запястье на руке своими клыками и начал дарить ей укус.
Становление было жестоким. Хальвар высосал из неё почти всю кровь, оставив на грани между жизнью и смертью, а затем напоил своей - очень плотно посадив девушку на узы, а потом бросил в лесу одну, чтобы она сама поняла, что значит быть гангрелом и пройти естественный животный отбор.
Алиса пролежала в беспамятстве три ночи. Ей снились леса, которых она никогда не видела, волки, которые говорили с ней на языке, которого она не знала, и кровь, которая текла реками. Когда она очнулась, мир стал другим. Ярче. Громче. Она слышала, как бьётся сердце мыши в норе под землёй, слышала как ворона хлопает своими крыльями сидя недалеко на ветвях старых крон деревьев, она чувствовала запах страха на коже деревенских жителей за сотню шагов. И голод. Голод, который затмевал всё остальное.
Первые месяцы она провела в каком-то животном угаре, почти не помня себя. Она убивала всё, что двигалось, и пила кровь, не разбирая, зверь это или человек, кровь разрывалась под её звериными когтями и клыками. Зверь внутри неё, который всегда был силён, вырвался на свободу и Алиса едва не растворилась в нём. Спасло её то же, что когда-то сделало охотницей: дисциплина. Она заставила себя остановиться, заставила думать, заставила вспомнить, что она контролирует себя, а не зверь...
Хальвар не был нежным наставником - фактически бросив своего птенца полагаясь на самого себя, но позднее - когда она смогла выживать, он убедился окончательно - что не ошибся в выборе и вернулся к брошенному чаду. Он учил её выживать, а не наслаждаться вечностью. Первые годы Алиса провела в лесах Трелива, охотясь на зверей и на людей, которые забрели слишком далеко в чащу. Она училась контролировать зверя, но он всегда был рядом, ворочался под кожей, шептал на ухо, когда она была голодна или раздраженна - но на удивление к новой реальности она привыкла достаточно быстро. Иногда она позволяла ему взять верх. В такие ночи она просыпалась с кровью на руках и очень смутно могла вспомнить кого она лишила жизни и чья кровь была на её лице и руках.
Она освоила дисциплины своего клана весьма быстро - в первые два года уже начали появляться значительные успехи.
Дикость, или Анимализм, давалась ей легче всего. Алиса могла разговаривать с волками и птицами, и они слушались её. Она могла призвать стаю из глубин леса и та шла за ней, как за вожаком. А могла взвыть свой взгляд к глазам пролетающего ворона и узнать из его уст о приближающихся людях в закромках леса.
Прорицание научило её читать следы, которых не видели другие и слышать ложь в голосе собеседника, а так-же предполагать о его истинных намереньях - что он пытался скрывать за маской любезности...
Затемнение позволяло ей исчезать из виду, сливаться с тенями и становиться невидимой для тех, кто не умел смотреть по-настоящему, за грань.
Сир был доволен. Он называл ее лучшим из своих волчат, хотя Алиса подозревала, что других волчат у него просто не было.
Когда он не вернулся с одной из своих вылазок, Алиса не стала его искать. Гангрелы не оплакивают мертвых. Они принимают то, что лес забрал свое. К тому моменту ей было уже около двадцати лет не-жизни, и она была готова странствовать одна и продолжила свой путь в одиночку...
Своё первое столетие Алиса провела в странствиях по материку, она странствовала по разным территориям и познавала как людской мир, так и не очень... Она уходила всё дальше на север, в земли, где почти не ступала нога человека и по-долгу жила среди волчьих стай, которые принимали её за свою. Она научилась принимать облик волка и крысы, научилась сливаться с тенями так, что даже сородичи не могли её заметить и научилась слышать то, что другие не слышали. С тех пор о её сире не было никаких новостей, казалось он просто исчез. Но её это не беспокоило, гангрел должен выжить сам, или он не гангрел. В этих странствиях она встречала и других сородичей. Некоторые из них пытались её убить, приняв за дикого зверя, другие предлагали союз, но она отказывалась от всех. Ей не нужны были союзники, которые видели в ней только оружие. Единственную связь она поддерживала с несколькими котериями гангрелов, такими же бродягами, как и она. Они встречались раз в несколько десятилетий на сборищах, где танцевали, пировали и рассказывали о своих странствиях. На одном из таких сборищ она узнала, что её сир погиб в схватке с ликантропами. Это известие не вызвало у неё слёз, но что-то в ней изменилось - она начала по-настоящему ненавидеть оборотней и стараться избегать их, а если встречи происходили - то они заканчивались кровопролитием... Она стала ещё более замкнутой, ещё более осторожной. Она перестала доверять даже тем, кого считала своими, и всё чаще уходила в леса одна, проводя в волчьем облике месяцы, а то и годы.
Именно в те годы она впервые почувствовала, что значит быть по-настоящему одиноким хищником. Не свобода, о которой поют поэты, а пустота, в которой есть только ты, ночь и голод. Она не скучала по людям. Люди для неё давно стали добычей или помехой. Но иногда, на исходе долгой зимы, когда снег становился тяжёлым и мокрым, она ловила себя на мысли, что хотела бы услышать чей-то голос. Не человеческий. Свой. Голос сира, который ругал её за слишком громкий шаг, Она отгоняла эти мысли. Зверь не любит, когда хозяин отвлекается. Схватка с оборотнями случилась в конце её первого столетия, в долине, которую местные называли Волчьей Ямой - на фоне большого количества дичи обитавшего в этих угодьях. Алиса пришла туда по следу оленя, но олень оказался не добычей, а приманкой. Она почуяла неладное слишком поздно. Запах волка был, но неправильный: слишком густой, слишком тёплый, с примесью человеческого пота и чего-то ещё, травяного и дикого. Она успела использовать прорицание, успела понять, что рядом не просто звери, а нечто разумное и голодное. А потом из тумана вышли они. Пятеро. Двое в волчьих шкурах, трое уже изменившиеся, с вытянутыми мордами, слишком длинными лапами и глазами, в которых не было ничего звериного. Только ненависть.
Алиса не стала говорить. С ликантропами не говорят. Она рванулась в сторону, попыталась уйти в затемнение, но вожак стаи был стар и хитёр. Он ударил по тому месту, где она должна была оказаться и когти прошлись по её плечу, разрывая кожу до кости. Боль была белой, ослепляющей. Алиса упала, перекатилась, выпустила когти и полоснула по морде ближайшего оборотня. Тот взвыл, но не отступил. Стая брала её в кольцо. Они знали, что делают. Они гнали её, как гонят зверя, не давая передышки, не давая уйти в землю. Один из них бросился сверху и Алиса едва успела подставить руку. Челюсти сомкнулись на предплечье и она почувствовала, как кость треснула. Она закричала, но не от страха, а от ярости и свирепого духа, что взорвался внутри.
Зверь внутри неё проснулся окончательно. Не тот зверь, которого она училась сдерживать, а древний, голодный, безжалостный. Алиса перестала думать. Она стала когтями, клыками и инстинктом. Она вцепилась в горло тому, кто держал её руку, и рвала, пока не почувствовала вкус горячей крови. Кровь оборотня была не такой, как человеческая. Она обжигала. Она была густой, пряной, с привкусом железа и дикой травы и от неё в голове вспыхнуло что-то тёмное и сладкое. Алиса сделала глоток. Всего один и этого хватило, чтобы раны на плече начали затягиваться быстрее, а мышцы налились силой, которой у неё не было секунду назад. Но стая не отступила. Вожак бросился на неё, и они покатились по мокрой земле, ломая кусты и ветки. Алиса чувствовала, как его когти вспарывают ей бок, как рёбра трещат под тяжёлой лапой. Она была почти мертва. Ещё немного, и её тело перестало бы слушаться, и тогда зверь ушёл бы в темноту, оставив после себя только пустую оболочку. Но она не собиралась умирать в этой долине. Не от них. Не после смерти её прародителя.
Она использовала зарытие в землю с помощью своих когтей. Не для того, чтобы сбежать, а чтобы исчезнуть на долю секунды. Вожак рухнул туда, где она только что была и на мгновение потерял её из виду. Этого мгновения Алисе хватило. Она вынырнула у него за спиной, вцепилась когтями в загривок и вгрызлась в шею. Оборотень забился, пытаясь сбросить её, но она держалась, как клещ, пока его кровь не хлынула ей в горло. Второй глоток. Третий. Мир сузился до этого вкуса. Она пила, пока вожак не обмяк, и тогда отпустила его. Остались трое. Они больше не были уверены в победе. Алиса видела это по тому, как они переступали с лапы на лапу, как скалились, но не бросались. Она не дала им времени передумать. Затемнение окутало её израненное тело, и она снова стала тенью. Один из оборотней попытался уйти, но она догнала его у ручья, сбила с ног и прикончила быстрым ударом когтей по горлу. Двое последних запаниковали. Один бросился в лес и Алиса позволила ему бежать. Второй остался. Он был молод, слишком молод для такой охоты, и в его глазах наконец появился страх. Алиса не почувствовала жалости. Она чувствовала только голод и звериную ненависть к своим врагам.
Когда всё закончилось, она стояла посреди поляны, залитая кровью, с разодранным боком, сломанными рёбрами и рукой, которая почти не слушалась. Она была жива. Едва-едва, но жива. И перед ней лежали четверо мёртвых оборотней. Пятый ушёл, и Алиса знала, что он запомнит её. Пусть запоминает. Пусть рассказывает. Пусть стая знает, что в Волчьей Яме есть хищник, который не боится их.
А потом она сделала то, чего сама от себя не ожидала. Она опустилась на колени и начала есть. Не пить кровь, а именно есть. Рвать зубами плоть, глотать куски, давиться, но не останавливаться. Голод был сильнее отвращения. Голод был сильнее боли. Голод был сильнее всего, что она знала о себе. Кровь оборотней пьянила, как вино и в то же время жгла изнутри, будто она глотала угли. Алиса чувствовала, как её тело борется с этой кровью, как что-то чужое пытается пустить в ней корни. Она не позволила. Она выпила ещё и ещё, и ещё, пока не почувствовала, что может стоять.
К утру она уползла в землю. Не в пещеру, не в тень под мостом, а прямо в холодную, мокрую почву, зарывшись так глубоко, как только позволяла дикость. Она спала беспокойно. Ей снились волки, которые говорили человеческими голосами и сир, который смотрел на неё издалека и молчал. Когда она проснулась, раны уже затянулись, но остались шрамы. На плече, на боку, на предплечье. Она носила их до сих пор, хотя обычно Гангрелы залечивают такие следы быстро. Эти шрамы были не просто памятью о боли. Они были доказательством того, что она выжила там, где не должна была.
После Волчьей Ямы Алиса изменилась. Она стала осторожнее, но и злее. Она больше не искала встреч с ликантропами, но и не избегала их, если те переходили ей дорогу. Она знала теперь их запах, их повадки, их слабые места. Знала, что их кровь даёт силу, но оставляет после себя тёмный след. Иногда, в особенно глухие ночи, ей казалось, что внутри неё всё ещё ворочается что-то чужое, волчье, голодное. Она не пыталась это вытравить. Она просто принимала как ещё одну цену за выживание.
После Волчьей Ямы Алиса больше не искала себе места. Она перестала прибиваться даже к временным котериям дикарей, перестала спускаться к людским хуторам без нужды. Она ушла ещё выше в горы, туда, где хвойные леса переходят в каменистые осыпи, а снег не тает даже в разгар лета. Там, среди голых скал и вечного ветра, она провела несколько десятилетий, почти не встречая ни сородичей, ни смертных. Охотилась на горных козлов и заблудившихся путников, спала в расщелинах, училась слышать, как растёт камень. Зверь внутри неё стал спокойнее, сытее. Кровь оборотней, которую она пила в Волчьей Яме, сделала своё дело: тело окрепло, чувства обострились до такой степени, что она могла уловить запах человека за несколько миль, а когти стали такими же твёрдыми, как горный сланец. Но вместе с силой пришло и понимание, что рано или поздно кто-то придёт за ней. Ликантропы не забывают долгов. Охотники не прощают убитых. Сородичи не терпят тех, кто живёт вне их правил. Алиса не боялась. Она ждала.
К двумстам годам Алиса Маскиевин перестала быть просто странствующим дикарём. Она стала чем-то большим. Не в глазах сородичей из светских кланов, для которых любой гангрел оставался грязным псом, сколько бы веков он ни прожил. Для них она была и оставалась зверем. Но для себя самой, для леса и для тех немногих, кто имел несчастье пересечь её путь, она была хищником, который научился выживать там, где выживать было невозможно. Она пережила смерть сира, пережила Волчью Яму, пережила столетие одиночества. И всё это время зверь внутри неё не спал. Он рос. Он требовал большего.
После схватки с оборотнями Алиса долго приходила в себя. Кровь ликантропов дала ей силу, но оставила после себя тёмный осадок, который она ощущала каждую ночь. Он не был болью. Скорее это было похоже на чужой голод, который просыпался вместе с ней и затихал только тогда, когда она пила. Человеческая кровь больше не насыщала её так, как раньше. Она была пресной, как вода. Алиса поняла, что это значит, задолго до того, как призналась себе в этом. Она больше не могла пить только смертных. Ей нужно было что-то сильнее... Что-то, что текло в жилах тех, кто был проклят так же, как и она.
Первым стал Тореадор. Его звали Люсьен и он был красивым. Слишком красивым. Он носил бархатный камзол и говорил о поэзии так, будто каждое слово было драгоценным камнем. Алиса встретила его на тракте, когда тот в сопровождении двух слуг-упырей направлялся в какой-то город, где собирался подарить миру своё искусство. Он заметил её первым. Он не испугался. Он улыбнулся и сказал что-то о том, что дикая роза тоже имеет право цвести. Алиса не стала слушать. Она ударила его в грудь когтями, прежде чем он успел договорить. Люсьен оказался быстрее, чем выглядел. Он отскочил, и его слуги бросились на неё. Алиса разорвала им горла за несколько секунд. Они были всего лишь упырями, пустой оболочкой. А вот их хозяин оказался интереснее. Он использовал стремительность и его движения стали размытыми, быстрыми, почти неуловимыми. Но Алиса была Гангрелом. Она не полагалась на скорость. Она полагалась на инстинкт. Она позволила ему приблизиться, а потом просто исчезла. Затемнение окутало её и когда Люсьен растерянно замер, она вынырнула у него за спиной и вцепилась зубами в его шею.
Его кровь была сладкой. Не такой, как у смертных. В ней была память о веках, о чужих жизнях, о любви к красоте, которая для Алисы была пустым звуком. Она пила и вместе с кровью в неё вливались чужие воспоминания: бальные залы, свечи, смех, чьи-то тонкие пальцы на клавишах. Алиса ненавидела это. Она пила быстрее, чтобы заглушить эти образы, но они не уходили. Когда Люсьен обмяк и его тело начало рассыпаться в прах, она стояла над ним, чувствуя, как в её собственной крови что-то изменилось. Она стала сильнее. Быстрее. Но в её ауре теперь была червоточина, чёрная прожилка, которую она не видела, но чувствовала. Грех. Тореадоры назвали бы это грехом. Алиса назвала это ценой и силой. Правом выжившего жрать слабого.
Вторым стал Вентру. Его имя она даже не стала запоминать. Он был старше Люсьена, старше её самой и он охотился на неё. Он пришёл в её лес с четырьмя другими сородичами, вооружёнными факелами и серебряными клинками. Они знали, кто она. Они знали, что она гангрел. Они думали, что смогут взять её, как берут зверя в ловушку. Алиса позволила им войти глубже в лес. Она позволила им думать, что они контролируют ситуацию. А потом она растворилась в земле и начала охоту. Она убивала их по одному, тихо, быстро, без жалости. Она не пила их кровь. Она просто рвала им горла и шла дальше. Вентру она оставила напоследок. Он был их лидером и он был зол. Он кричал, что она варвар, что она оскверняет саму идею ночи. Алиса слушала его, пока он говорил, а потом спросила, знает ли он, что чувствует волк, когда олень пытается его забодать. Он не понял вопроса. Она не стала объяснять. Она просто взяла его за горло и держала, пока он не затих. Его кровь была тяжёлой, густой, как старое вино. Она дала ей не только силу, но и что-то ещё. Уверенность. Она больше не была просто волчонком. Она была волчицей. И в ней не было страхо убивать, а наооборот, она вошла во вкус.
После Вентру Алиса перестала считать. Она не знала, сколько ещё сородичей пало от её когтей за последующие десятилетия. Она не искала их специально. Но если они оказывались на её территории, если они бросали ей вызов, если они пытались её использовать, она не колебалась. диаблери стало для неё не ритуалом, а простым актом выживания. Как дыхание. Как охота. Её сила росла, но вместе с ней росла и тяжесть. Чёрные прожилки в её ауре становились всё гуще. Иногда, в тихие ночи, она слышала шёпот. Не голоса. Просто шёпот, похожий на шелест листьев, в котором угадывались чужие слова. Она не вслушивалась. Она знала, что если начнёт слушать, то уже не сможет остановиться.
Именно в те годы её признали высшей. Это произошло на сборище, на котором собрались гангрелы со всего севера. Они пришли, чтобы обменяться новостями, похвастаться шрамами и вспомнить старые охоты. Алиса пришла потому, что услышала зов. Не приказ, не просьбу, а просто зов. Она стояла в кругу сородичей, которые были старше её и слушала, как они говорят о своих подвигах. Один из них, огромный гангрел с лицом, изрезанным шрамами, сказал, что она слишком молода, чтобы сидеть в этом кругу. Алиса не стала спорить. Она просто посмотрела на него. И он отвёл взгляд. Это было всё, что требовалось. Старейшины не произносили речей. Они не вручали ей корону. Они просто приняли её. С того дня её называли высшей. Не потому, что она съела нескольких сородичей. А потому, что она выжила. Потому что она была сильнее. Потому что зверь в ней был не проклятием, а оружием и её частью.
Но высший вампир не становится неуязвимым. Чем старше становилась Алиса, тем труднее ей было насытиться. Человеческая кровь почти не помогала. Кровь сородичей давала силу, но оставляла после себя пятно, которое не смывалось. Она начала охотиться чаще и кровожаднее. И однажды она пришла в деревню. Это была маленькая деревня на краю леса, не больше двадцати домов. Алиса не планировала резню. Она просто хотела есть. Но когда она вошла в деревню, она почуяла запах. Не людей. Серебра. Святой воды. Охотники. Они были здесь. Они прятались среди смертных и смертные знали об этом. Они дали им кров и защиту. Для Алисы этого было болнн чем достаточно - она бы убила всех в этой деревне так или иначе, а так - там оказались её прямые враги, что придали к голоду ещё большей ярости.... Она не разбиралась, кто виноват, а кто просто оказался не в том месте. Она убила всех. Мужчин, женщин, детей. Это было зверским варварством и преступлением против всего живого и мёртвого, она насыщалась их кровью и не заботилась о маскараде...
Она просто рвала их на куски, дом за домом, пока деревня не затихла. К утру от деревни остались только пепелища и трупы. Алиса стояла посреди этого, залитая кровью и чувствовала мрачное удовлетоврение и силу. Зверь насытился.
Охотники пришли через три ночи. Их было пятннадцать. Не те, что прятались в деревне. Другие, лучшие убийцы нечисти и упырей... Они знали, кто она. Они знали, что она гангрел. Они не стали входить в лес. Они выманили её. Они использовали огонь. Много огня. Алиса не боялась огня так, как некоторые сородичи, но она не была неуязвима. Они загнали её в заброшенную шахту на склоне холма. Они заблокировали вход. И тогда они начали спускаться. Алиса дралась. Она убила троих. Она разорвала горло одному из них, прежде чем он успел всадить в неё кол. Но другие оказались быстрее. Он метнул что-то и это что-то вонзилось ей в бок. Не серебро. Что-то хуже - непонятный артефакт. Что-то, что обожгло изнутри, как кислота. Алиса закричала. Она не помнила, как упала. Она помнила только, как зверь, который всегда был рядом, вдруг отступил. Он не убежал. Он просто ушёл вглубь, оставив её одну. И тогда наступила тишина.
Торпор не был сном. Это было отсутствие. Отсутствие боли, отсутствие голода, отсутствие времени. Алиса не видела снов. Она просто перестала существовать. Где-то наверху, в мире, который продолжал жить без неё, охотники посчитали её мертвой, даже профессионалы допускают ошибки... - ей нанесли ещё множество ранений и сбросили в яму небрежно, после закопав... - Это была грань между исчезновением и не жизнью.. и в один момент грань была прервана! Тело восстановилось... ЧИТАТЬ 1-ую главу!

Последнее редактирование:




