Пролог
287 год IV Эпохи. Кальдор. Семейный дом рода Марлоэрис в Тууморе.
В союзе состоятельного алхимика и искусной травницы родился сын, нареченный Люциусом. В доме он рос не один. Cтаршая сестра, уже достигшая зрелого возраста, служила при гильдейском доме, занимая ведущую роль над ее хозяйством. Потому ранние годы жизни младшего ребенка прошли почти исключительно среди книг, бренчания склянок, сушеных трав и терпкого запаха, неизменно исходившего из отцовской лаборатории.
Когда мальчику исполнился год, родители устроили в его честь старый семейный обряд. Ему следовали из поколения в поколение, полагая, что первое осознанное стремление ребенка способно хотя бы отчасти указать на его будущее.
На белое полотно перед Люциусом разместили три предмета: серебряную монету, небольшую книгу в кожаном переплете и чистую алхимическую колбу, не имеющую в себе содержания. Монета означала достаток и торговое ремесло, книга - знание и учение, колба - науку о свойствах и смешении веществ .
Дитя долго смотрело на разложенные перед ним вещи, не понимая значения ни одной из них. Затем его взгляд остановился на книге. Люциус потянулся к ней и, ухватившись за край переплета, притянул к себе.
Альвейс, так нарекали отца, лишь слегка нахмурился, узрев выбор сына. Ему хотелось, чтобы тот потянулся к колбе и продолжил дело, которому он сам посвятил жизнь. Однако спорить ни с обычаем, ни, тем паче, с судьбой он не стал. Илира же приняла выбор с тихой улыбкой, сочтя его добрым предзнаменованием, и после ещё не раз по-доброму корила супруга за его упрямство.
Разумеется, никто не мог знать, что именно означал этот жест. Для ребенка это была лишь первая из множества вещей, которые впоследствии войдут в его жизнь. В доме тот день запомнили надолго.
Глава I
Детство проходило в тишине семейного дома, где знания, привычки и уклад жизни передавались от старших к младшим через повседневный труд. Каждый в доме занимал свое место: отец проводил дни в лаборатории, занимаясь алхимией, заказами и торговлей; мать ведала травами и настоями, помогала горожанам и заботилась о доме; старшая дочь Раэсса пошла по отцовскому пути, помогая ему в делах и большую часть времени проводя при гильдейском доме.
Первым образование получено под твердой рукой старшей сестры. Она учила младшего брата грамоте и счету. Первое давалось ему без особого труда, а вот со вторым возникли проблемы. Умножение и деление долго оставались непонятными, из-за чего приходилось возвращаться к одним примерам по несколько раз. Как только с азами было покончено, обучение перешло к теме языков.
Первым малец освоил амани - общепринятый язык, с четким произношением и простым чтением. Кальдорский же был для него родным, на нем говорили дома, потому его речь Люциус знал с детства. Позднее пришли флорский и хобсбуржский.
В семье считали, что языки никогда не бывают лишними. Торговля зависела не только от товара, но и от умения понимать иные этносы, понимать их обычаи и заслуживать доверие. Сестра особенно следила за этим, принося книги, заставляла читать вслух, исправляла ошибки и следила за произношением. Юный Марлоэрис, впрочем, не сопротивлялся.
Раэсса занималась с ним не только дома. Возвращаясь из города, она рассказывала о жизни за четырьмя стенами, о торговцах, ремесленниках и люде, который встречала в своих похождениях. Иногда Люциус отправлялся вместе с ней. Таким образом, он начал знакомиться с градом еще до того, как получил право самостоятельно ходить по его кругам.
Примерно в те же годы появились первые товарищи. Мальчик проводил с ними всё свободное время во дворе, на соседних улицах, иногда уходил вместе с ребятами к окраинам града. Ребятня проводила повседневные беззаботные деньки: игры, привычные споры по пустякам, “рыцарские состязания”, иногда доводящие до драк. В последствии, несколько раз Люциус возвращался домой с разбитой губой или порванной одеждой. Старшая сестра обычно посмеивалась над его приключениями, мать же бранила. Но, вот только славный малец долго на этом не задерживался и уже на следующий восход солнца снова возвращался к сверстникам.
Когда мальчику минуло одиннадцать лет, Лира стала приобщать сына к своему ремеслу. Поначалу ей не приходило в голову доверять сыну что-либо серьезное. В его руках оказывалась самая незатейливая работа: перебрать принесенные из округов растения, очистить коренья, отложить испорченное от пригодного, разложить собранное для просушки.
Впрочем, она не спешила объяснять ему каждую мелочь. Ей было важнее, чтобы мальчик сам научился видеть различие там, где для неопытного глаза все казалось одинаковым. Со временем он начал узнавать растения по одному запаху, по оттенку листа, по ломкости стебля, по виду корня и даже по тому, в какой день и при какой погоде их было принято собирать. С наступлением весны мать нередко брала его с собой за живоцветом, показывая, как отличить молодое дерево от старого и почему его сок собирают лишь в короткую пору цветения. Не меньше внимания она уделяла и опасной флоре. Во время вылазок за пределы протоптанных троп Илира учила сына распознавать следы древохвата и обходить подозрительные заросли стороной.
Лишь после этого она стала понемногу открывать ему то, что прежде скрывалось за привычной домашней работой. Люциус учился растирать коренья, сушить и смешивать травы, настаивать их в нужной мере. От нее же он узнал, что лекарство определяется не только растением, но и тем, какая именно его часть пойдет в дело. Со временем, мать доверила ему приготовление мази на основе сока живоцвета, объяснив, что она способна значительно ускорить заживление тяжелых ран, но требует большой осторожности при изготовлении и применении.
Постепенно ему стали поручать и простейшую помощь больным. Юноша познал, каково это обрабатывать небольшие раны с наложением перевязок, лечить ожоги разной степени, варить настои от жара и нестерпимой боли. Матушка внимательно следила за его работой и объясняла, когда подобного лечения достаточно, а когда больному требуется уже помощь лекаря. Вместе с тем мать не переставала повторять, далеко не всякую болезнь можно доверить травам, и то, что однажды помогло одному, вовсе не обязано помочь другому.
Учения шли не без промахов. Однажды юный травник перепутал два одинаковых по своим свойствам виды и осознал свою ошибку лишь тогда, когда настой был уже готов. В другой раз не уследил за огнем и погубил часть трав, которые сушились несколько дней. Мать не повышала голоса и не бранила его. Просто заставляла переделать работу с самого начала. В этом было что-то более убедительное, чем наказание. Ремесло не терпит ни спешки, ни рассеянности, а всякая ошибка требовала лишь одного - научиться не допускать ее снова.
Отец говорил с ним о другом. Его мало интересовало, насколько сын преуспел в травничестве. Гораздо чаще он заводил речь о людях. Учил отвечать за сказанное, не давать обещаний, которых не сможешь исполнить, не требовать незаслуженного и не мерить достоинство люда богатством или положением. По его словам, истинная ценность человека проявлялась прежде всего в отношении к собственному труду и труду других.
Иногда тот брал Люциуса с собой по делам. Мальчик слушал разговоры с торговцами и заказчиками, наблюдал за торгом, за тем, как один человек говорил открыто, другой скрывал намерения, третий старался понравиться собеседнику больше, чем того требовало дело.
По дороге домой отец расспрашивал его о том, что он заметил. Почему одному человеку можно верить, а другому нет. Что в чужих словах показалось ему искренним, а что до боли нарочитым. Люциус далеко не всегда мог ответить. Смысл многих этих бесед дошел до него лишь спустя годы, когда он сам начал встречать людей, похожих на тех, о ком когда-то строго твердил отец.
Глава II
Шли годы, и привычный уклад дома Марлоэрис оставался неизменным.
Все свободное время юноша проводил время в стенах семейной библиотеки, где хранились многие труды , что было на вес золота.
По достижению восемнадцатилетнего возраста судьба юноши уже была предрешена по крайней мере, так полагали в доме Марлоэрис. Отец, хоть и лелеял надежду, что сын со временем проникнется алхимией, видел упорство, с каким сын тянулся к врачебному знанию, однако преград чинить не стал.
Воспользовавшись своими связями, отец помог сына получить место во Флорэвендельском университете - одном из наиболее престижных учебных заведений Кеменлада, где собирались лучшие умы своего времени.
Первый год во Флорэвендельском университете Люциус, как и все, попросту заучивал. Гуморальные таблицы, сакруманские наречения костей, догматы Пеланнома - все это постепенно укладывалось в памяти, без размышлений и повода для сомнений.
Любой вопрос, выходящий за пределы дозволенного, встречался преподавательским возмущением, а за ним следовало наказание, призванное вернуть ученика к смирению.
Перемена началась незаметно, где-то на стыке первого и второго года, и сам юноша не смог бы назвать точный день. Просто однажды, слушая лекцию о плеторое, он поймал себя на мысли, что не записывает объяснение профессора дословно, а сверяет его со случаем, который видел накануне в университетском дворе, полном талого снега и криков разносчиков. Нищего с тем же покраснением лица и той же одышкой, которого, однако, кровопускание не спасло, а вымотало еще сильнее. Профессор утверждал одно. Тело иное.
Впоследствии, он вел отдельные записи для несовпадений. Симптом, диагноз по таблице, исход и рядом короткая пометка, если исход расходился с ожиданиями. Сперва таких пометок было немного. К середине второго года тетрадь распухла втрое.
Сокурсники довольно скоро окрестили его чудаком. На лекциях он то и дело переспрашивал, требуя уточнить частность, почему же в одном случае избыток флегмы вызывает вялость, а в другом беспокойный жар.
Опрометчивость и чрезмерная дерзость не шла Люциусу на пользу, как и вовсе не характеризовало его самого. Однако имя “того странного кальдорца с тетрадью” Люциус за собой закрепил уж прочно.
Дома в письмах родители спрашивали не столь об успехах в учебе, сколько о здоровье сына. Люциус отвечал скупо, ни разу не упомянув свое “помешательство”. Некоторые вещи не объяснялись даже на бумаге.
К началу третьего года он уже познал достаточно, чтобы отличить в толпе симптомов настоящую причину от сопутствующего шума. Он мог, взглянув на цвет кожи, дыхание и характер боли, назвать три вероятных объяснения прежде, чем открыть учебник, а затем честно записать, в случае, если ни одно из трех не подтвердилось. Доктор Отто, ведший практические занятия, поначалу считал эту привычку блажью.
Испытание явилось суровой зимой, когда Люциусу стукнуло девятнадцать.
В ту ночь в университетском лазарете случился разброд: двое старших врачевателей уехали к вспышке горячки в Друнгаре, третий слег сам, подхватив простуду. На дежурстве остались лишь помощницы. В ту ночь, Люциус не должен был находиться в лазарете, вовсе пришел лишь вернуть свечу, занятую у истопника.
Привезли ремесленника с верфи, чье дыхание стало прерывистым и хриплым, кожа синеватой, а тело то холодным, то пылающим попеременно. Помощники, пролистав свои летописи, разошлись во мнениях: один кричал про избыток флегмы и звал за согревающими травами, другой настаивал на срочном кровопускании. Никто из них прежде не видел, чтобы жар и озноб сменяли друг друга так быстро, ни один гумор в чистом виде такого не объяснял.
Люциус велел прекратить споры и принялся действовать так, как привык. Не искать готового решения, а выписывать все по порядку, что видно, что слышно, что можно проверить руками. Он заметил, что хрип усиливается, стоит ремесленнику лечь ровно, и стихает, если приподнять ему плечи. Холод в конечностях сопровождается частым, слабым пульсом вовсе не тем полнокровным, что положен при плеторое. Отбросив кровопускание, он велел согреть больного, приподнять его и держать в полусидячем положении, а сам не отходил всю ночь, снова и снова записывая колебания.
К рассвету ремесленник дышал ровнее. Не здоров, но еще видящий свет, и не ухудшился, что для той ночи само по себе было “победой”.
Отто, вернувшись на рассвете и узнав о случившемся, долго молча изучал записи Люциуса. Некоторое время он будто не находил слов, затем все же вернул ему записную книгу. Похвалы не последовало. Он вообще почти ничего не сказал, лишь спросил, почему юноша решил поднять больного, а не прибегнуть к кровопусканию, как требовало учение о плеторое.
- Теория явно не вечное подтверждение законам природы. Его тело говорило иное, я решил действовать, невзирая на свое положение. - ответил Люциус.
Доктор Отто хмыкнул то ли одобрительно, то ли предостерегающе, этого нельзя было понять по его сухому лицу, и с того дня тот начал брать Люциуса на вылазки лично, минуя общий поток студентов. Не как любимчика. Как того, чьи глаза, по его собственному скупому выражению, “иногда видят больше, чем понимают”.
Люциус знал, единичная ночь ничего не доказывает науке. Однако то и не было случайностью, лишь одним из немногих несовпадений, в кои он так отчаянно уверовал. Она начала значить для него больше, чем учения, и это пугало его едва ли не сильнее, чем радовало.
Глава III
Последующие годы шли своим чередом. Юношеский максимализм постепенно угасал, уступая место более зрелому взгляду на вещи, однако цель его оставалась прежней. В это время он продолжал обучение под руководством профессора Отто из рода Винхарт, ставшего его наставником.
Со временем дни его перестали проходить лишь среди стен университета. То, что прежде казалось ему пределом познания, стало лишь началом дальнейшего пути. Когда настал срок выбора направления, Люциус остановил свой выбор на полевой хирургии. Последующие годы были посвящены изучению практической стороны врачевания, где под надзором профессора он начал принимать участие в первых операциях и постепенно переходил от ученических обязанностей к самостоятельной работе.
Первое время Люциус оставался лишь тенью своего наставника, следуя за ним от одного случая к другому. Он внимательно наблюдал за каждым действием Отто: за тем, как тот оценивал состояние раненого, как определял порядок лечения и как принимал решения в моменты, когда промедление могло стать решающим.
Лишь со временем, профессор стал подпускать его к операционной, включая задачи доступные: подготовку инструментов, обработку ран и помощь во время простых процедур. Затем последовали первые самостоятельные действия под четким надзором: перевязки, наложение швов, очистка повреждений и участие в менее сложных вмешательствах. Любая ошибка разбиралась до мельчайших деталей. Отто требовал от него не просто уверенности в движениях, но понимания причин каждого решения, от соблюдения очевидных гигиенических стандартов до оценки последствий собственных же действий.
В этом отношении профессор был гораздо строже родной матери. За ошибки он не кричал и не прибегал к грубости, но всегда находил способ напомнить юношей о последствиях собственной невнимательности. За каждую ошибку, тот мог остаться без обеда или ужина, отправиться чистить картофель или заниматься другими поручениями, исключающий любой шанс на возможный отдых.
Каждая процедура требовала точности и выдержки, поскольку даже самое незначительное действие могло повлиять на дальнейшее состояние пациента.
Через несколько месяцев после того, как юноша начал принимать более серьезное участие в работе лечебницы, ему пришлось столкнуться с одним из тех случаев, которые навсегда оставалил след в его памяти.
В лазарет Нижней Флорции доставили молодую девицу. Исходя из слов стражи, ту нашли за пределами города, тяжело раненую после нападения чужих.
На первый взгляд ее состояние казалось почти безнадежным, обильная потеря крови, глубокие повреждения и высокая вероятность заражения оставляли ей мало шансов. Многие из присутствующих лекарей сомневались, что она переживет ночь.
Наставник, однако, не позволил оставить попытки. Он поручил Люциусу работать вместе с ним, наблюдая за ее общим состоянием. Для него это стало очередным испытанием, здесь уже нельзя было ограничиться устными знаниями или повторением действий наставника. Каждый шаг требовал осознанности, каждая ошибка могла стать последней.
Несколько дней они боролись за ее жизнь. Люциус лично менял повязки, следил за состоянием ран, помогал проводить процедуры и часами оставался в лазарете, когда остальные уже покидали его, один за другим. Отто наблюдал за ним молча, лишь иногда поправляя действия ученика короткими замечаниями. В этот раз он не стал вмешиваться, напротив, хотел узреть, способен ли Люциус самостоятельно сохранять хладнокровие перед лицом тяжелого случая.
Спустя время состояние девушки начало улучшаться. Незначительно, вопреки ожиданиям многих, она пошла на поправку. Для кальдорца это был один из первых случаев, когда он понял, что от его действий зависит чужая жизнь.
Когда морфитка наконец смогла говорить и передвигаться, она долго благодарила его за то, что он не позволил ей встретиться со смертью. Ее народ редко доверял чужакам, особенно людям, однако Люциус стал исключением.
В знак благодарности она предложила ему то, что редко передавалось чужакам, знание ее языка.
Морфитский язык оказался совершенно непохожим на те наречия, к которым Люциус привык. В нем были другие правила построения речи, иное звучание слов и особая манера выражать мысли. Поначалу занятия давались ему тяжело, и он вновь оказался в положении ученика, которому приходилось начинать с азов.
Однако наставница оказалась девицей неколебимой и терпеливой. Она исправляла произношение, объясняла значение слов и рассказывала о традициях своего народа, скрытых за каждым выражением. Язык заплетался, а произношение выходило неверным, она лишь улыбалась и просила попробовать еще раз.
Отто относился к этому занятию с привычной строгостью. Он не видел проблемы в том, что его ученик уделял время изучению чужого языка, если это развивало его наблюдательность и понимание мира. Однако наставник напоминал ему, что любые знания должны иметь цель.
Со временем уроки морфитского языка стали привычной частью жизни Люциуса. Между ним и девицей возникла тихая привязанность, основанная на благодарности, взаимном уважении и долгих беседах, однако она так и не переросла во что-то большее. Их связь осталась лишь коротким, но значимым эпизодом в жизни каждого из них.
Как только ее здоровье окончательно окрепло, настало время возвращения. Морфитка покинула Флорцию, отправившись обратно к своему народу, оставив Люциусу лишь воспоминания о проведенных вместе днях, как и знание чужого языка.
Учеба все меньше напоминала обучение ремеслу, все больше становясь испытанием характера. Теперь Отто уже не следил за каждым движением ученика. Все чаще он молча наблюдал со стороны, позволяя Люциусу самому принимать решения и нести за них ответственность. Ошибки по-прежнему разбирались столь же тщательно, но происходили все реже, а опыт постепенно превращал знания в привычное дело.
Выпускной год обучения стал для юноши временем окончательной проверки. Экзамен перед коллегией врачей оказался куда тяжелее тех, что ему доводилось проходить прежде. Его расспрашивали не столько о строении человеческого тела, сколько о случаях из собственной практики. Требовали объяснить, почему в одном случае он предпочел вскрыть рану, а в другом решил подождать, когда необходимо идти на ампутацию, а когда еще есть шанс сохранить конечность. Спрашивали, отчего начинается нагноение, как отличить воспаление от обычной лихорадки и почему иной раз верное на первый взгляд решение приводит к худшему исходу. Каждый ответ приходилось подтверждать собственными наблюдениями и выводами.
Когда испытание подошло к концу, коллегия признала его знания достаточными для самостоятельной практики. Люциус получил право носить печать хирурга и право на дальнейшую деятельность в данной деятельности.
После выпуска Люциуса больше ничто не удерживало во нижней провинции. Получив право на самостоятельную практику, он простился с профессором Отто, поблагодарил его за годы наставничества и, не задерживаясь ради празднеств и торжеств, отправился в обратный путь. Спустя несколько недель плавания перед ним вновь предстали суровые берега Кальдора, земли, которые он покинул еще мальцом.
Первые месяцы на родине прошли в работе. Люциус принимал больных, осуществлял поддержку местному лазарете при дворе, ощущая глотки свободного воздуха. Однако покой длился недолго.
Весть о том, что дом Валлакхарт собирает большую экспедицию к берегам Ультрамара, быстро разошлась по всему Кальдору. Князь объявил сбор людей самых разных ремесел: мореходов, воинов, картографов, ремесленников и лекарей, которым предстояло сопровождать переселенцев и заботиться о них в землях, где еще не существовало ни городов, ни привычных лечебниц. Для Люциуса это стало тем самым шансом, благодаря которому он мог продолжить дело своей жизни. Не откладывая решения, он отправился к месту сбора, где после недолгой беседы с капитаном, отвечавшим за формирование экспедиционного корпуса, и подтверждения своей деятельности был принят в число полевых лекарей.
Лишь после этого он вернулся домой. Родители встретили его решение без возражений. Они слишком хорошо знали собственного сына, чтобы надеяться удержать его на в семейном кругу. Отец лишь сказал, что знания имеют ценность лишь тогда, когда служат людям, а мать, скрывая тревогу за привычной заботой, помогла собрать вещи в дорогу и попросила лишь об одном, однажды вернуться домой в добром здравии, живым и невредимым.
Рассвет дня отплытия Люциус встретил уже в порту. Над причалами разносились крики чаек, матросы перекрикивались между собой, а грузчики без устали переносили на корабли бочки с водой, ящики с инструментами, провизию, оружие и все необходимое для долгого плавания. Под знаменами дома Валлакхартов продолжался последний сбор экспедиции.
Простившись с семьей, Люциус направился к назначенному судну. Один из офицеров экспедиции, сверившись со списками, коротко расспросил его о подготовке и опыте. Услышав, что перед ним выпусник “Флорийской школы”, он лишь удовлетворенно кивнул. Хороший лекарь был нужен не меньше опытного капитана или закаленного воина. После недолгой беседы Люциусу указали его место на корабле и пожелали приготовиться к отплытию.
Вскоре прозвучали команды, были подняты якоря, тяжелые паруса расправились под порывами северного ветра, и корабли один за другим начали отходить от причалов. Стоя у борта, Люциус молча наблюдал, как суровые утесы Кальдора постепенно скрываются за горизонтом. Он не знал, сколько времени займет плавание и удастся ли ему когда-нибудь вновь увидеть эти берега, однако сожаления об своем выборе не испытывал.
