Сургус. Империя. На порог одного из многочисленных церковных храмов-приютов прибывает горожанка, держа на руках ребёнка еще не сознательного возраста, но и не новорождённого. Войдя в помещение она взглядом находит привратника, объясняя ему судьбу мальчика. - Оба родителя погибли в несчастном случае на дороге, других родственников не оказалось, она лишь соседка, что приглядывала за ребёнком в их отсутствие. Но теперь оставить его некому. Назвав его имя отдаёт и уходит.
Так началась жизнь Хенрика - без фамилии, что связывала бы его с миром за стенами обители. Больше от прежней жизни ему не досталось ничего, и монахи, воспитывавшие сирот при обители, не видели в этом трагедии ибо в Империи трагедией была не безымянность, а отступление от Закона и веры. Спустя несколько лет жизни в приюте, в возрасте восьми лет, он был отобран и перевезён в другой храм, где проходило рекрутирование учеников в состав святой инквизиции, где из него вырастит верный солдат внутренней армии, а не простой духовник. Обитель жил сурово, но не бедно. День делился на молитву, труд и молчание, на которых Восточная церковь взращивала верных слуг. Хенрик заучивал наизусть отрывки из священной книги раньше, чем научился держать ложку, и еще раньше он уже знал, что грех - это то, что причиняет боль человеку и государству, а бороться с грехом единственное дело, достойное жизни. Хенрик был послушным, не нарушал запреты и правила, не показывал себя с худшей стороны. Старался держатся малозаметным и часто прятался от духовников вне времени молитвы, что-бы просто не попадатся никому на глаза. За что несколько раз получал порку. Как и немногие другие. Следовательно, был удачно отобран и занесён в список на дальнейшее поступление.
Настоящее обучение началось не в Сургусе, а в мрачных, полуразрушенных стенах Тормуса - старого города ультерры Империум, что некогда служил главным убежищем давно искоренённой секты Мессорема, а ныне превращён в один из закрытых учебных дворов Инквизиции. Хенрик, как и десятки других отобранных сирот, в течении нескольких лет учили не только Писанию, но и клинку, ядам, слежке, умению молчать под пыткой и умению её проводить, это если кратко. Как любому инвизитору тех лет, ему было положено знать древний Дартадский - Сакруманский, на коем написаны чуть-ли не все документы и молитвы. Сложный язык, который требывал почти год ежедневной практики с учителями, он довольно ритмичный и грубый. Учили распознавать ересь и склонных к ней людей по мельчайшим признакам, различать колдовскую порчу и обычную болезнь, вычислять тайных язычников среди почтенных горожан. Вести себя строго и величественно, что-бы люди сами рассказывали все с доверием. Каждому адепту инквизитору пологался наставник и учитель, что будут обучать адепта мелким деталям. Наставником Хенрика же стал старый архиинквизитор Гаврелиан. Ветеран различных походов и бывший городской судья. Строгий и грубый, но праведный человек, что научил своего ученика грязному фехтованию и многим другим мелким уловкам, которые могли бы позволить победить в схватке. Владение клинками, дробящими и щитами. Стрелковыми и метательным, как положено тому, кто должен будет убивать за правду и за закон, даже если противник вооружен и опасен. Первые годы службы прошли в мелких делах - облавы на контрабандистов сомнительных зелий, аресты лже-ворожей, чьи заговоры пугали суеверных крестьян сильнее, чем настоящая магия. Но чем старше становился Хенрик, тем серьёзнее делались поручения. В двадцать его отправили в горы Урвани, на священную миссию, где под предлогом старого обычая проводились, как донесли, тайные обряды почитания забытых божеств. Хотя, были ли те божества вовсе? Отряд, в котором шёл Хенрик, сжёг небольшой лагерь на дальнем склоне, вырезав всех, кто не успел бежать, стариков, женщин, детей, чья вина заключалась в том, что они хранили богомерзкие обереги и поклонялись лже-богам, проводили языческие обряды подальше от городских улиц, но даже здесь святая инквизиция нашла их. Хенрик не колебался в своих действиях. Он верил искренне, с той прямотой, что свойственна людям, никогда не знавшим иной опоры, кроме веры и службы. Что каждый удар его клинка был актом милосердия.
Так продолжалось год за годом. Он стал одним из самых надёжных исполнителей воли ордена инквизиции, он делал то, что нужно делать и никогда не колебался. Он был клинком в чужих руках и праведником в глазах людей. Он ни разу не спросил Гаврелиана, своего наставника, откуда берутся приказы, которые тот передавал им из третьих рук, и ни разу не усомнился, что где-то наверху сидит некто, чья мудрость и святость дают право решать, кому жить, а кому гореть. Сомнение пришло не сразу и не громко. И вот юноше двадцать один. Он бледен, покрыт шрамами от перенесенной болезни, но не худ и не слаб. Хорошо слышал и видел. Всё что нужно настоящему инквизитору. Но начиная с двадцати двух лет Хенрик стал замечать странности в задачах, что ставили архиинквизиторы. Приказы приходили без объяснений даже там, где раньше сопровождались хотя бы формальным разбирательством и допросом, а жертвы порой оказывались вовсе не еретиками, а неудобными свидетелями чужих сделок или чего хуже, наследниками, чья смерть развязывала руки более удачливым родственникам. Он гнал эти мысли прочь, повторяя себе, что не ему, орудию, судить о замыслах судьи. Но с каждым днем сомнение подбиралось всё ближе, ему хотелось узнать больше, но заточенная с малых лет верность не позволяла даже заикнуться..
Спустя годы Хенрик поднялся по иерархии. Стал достойным старшим инквизитором и сам проводил уроки фехтования для молодняка, в котором видел самого себя - таким же безымянным, таким же жаждущим заслужить право носить фамилию. К двадцати шести годам он был на хорошем счету, ведь пятнадцать лет беспорочной службы, ни единого пятна в личном деле, доверие старших чинов. Он всерьез рассчитывал в скором времени получить под свое начало собственный десяток и, быть может, наконец получить фамилию, ту самую награду, которую церковь жаловала сиротам, доказавшим свою верность. Крах пришёл не с той стороны, откуда Хенрик ждал удара. Не от завистников, а из за спин людей, которых он никогда не считал достойными внимания. При дворе и при ордене давно вились слуги, писцы, тюремные надзиратели - низшие, безымянные людишки, на которых никто не обращал внимания. Иные из них давно служили не тем господам, которым числились присягнувшими. По чьемуто тихому слову один из писцов подменил протокол допроса, приписав Хенрику показания, которых тот не снимал. Другой, тюремный надзиратель, случайно упустил осужденного еретика в ночь перед казнью, ровно в ту ночь, когда службу нес Хенрик. Третий при трибунале, вовремя нашёл письмо, будто бы показывающее старшего инквизитора в тайной переписке с семьёй казненного еретика. По отдельности каждая из этих мелочей была пустяком. Но собранные вместе они превратились в приговор. Трибунал не стал утруждать себя долгим разбирательством, слишком уж складно ложились улики одна к другой.
Хенрика лишили чина, вырвали пряжку старшего инквизитора у него на глазах и, вместо петли или костра - этой чести ему все же не оказали, отправили с глаз долой рядовым тюремным стражником в дальний горный гарнизон Урвани, туда, где он когда-то сжег язычников. Пятнадцать лет службы, пятнадцать лет крови, пролитой во имя веры, обернулись позорной ссылкой без чина. Даже Гаврелиан, его наставник, лишь отвел глаза при последнем разговоре и посоветовал не искать справедливости, ведь сверху решили, и решение уже не отменить. Хенрик так и не узнал, чьей рукой была подстроена его гибель как инквизитора. Не узнал он и того, что за всем этим стоял вовсе не завистливый соперник и не оскорбленный архиинквизитор, а неприметный наблюдатель, что годами присматривался к нему из тени чужих силуэтов и что низшие слуги, разрушившие его карьеру, давно принадлежали не церкви, а совсем другому хозяину. Для того наблюдателя обрушенная судьба была не местью и не случайностью. Это было испытание, старое, как молитвы в священных книгах. Столкнуть достойного на самое дно и посмотреть, останется ли в нем хоть что-то, кроме гордости смертного, которую легко сломать одним поражением. Хенрик не сломался. Он не цеплялся за прежнее имя и не искал способа доказать невиновность тем, кто уже вынес приговор. Он ушел сам и покинул гарнизон Урвани, сменил регион, добрался до не столь далекого Рейнгарда, где мало кто будет спрашивать о прошлом человека, готового работать за гроши и рисковать головой. Он начал с самого низа. Наймитом при местном отряде церковной стражи, затем рядовым дознавателем в захолустном городе, где даже архиинквизиторы редко уделяли визитом. К счастью его навыки и заработанный опыт нравились управляющим пешкам. Он не хвастал прежним чином и не жаловался на судьбу, он просто работал послушно, как привык, вбивая себе в голову одно - взять судьбу зубами.
Прошло почти десятилетие, прежде чем имя Хенрика вновь стало значить что-то за пределами приграничного захолустья и путь этот был долгим и тяжелым. Первые годы в новом городе он ничем не выделялся среди десятков таких же безымянных наемных клинков при местной страже. Его использовали для самой грязной и опасной работы, смешивали с дерьмом не допуская до чего-то достойнного, тот был вынужден пусть то конвоировать должников через неспокойные тракты, стоять на карауле у камеры приговоренных, выбивать признания из тех, с кем не хотели возиться судейские чином повыше. Вообщем, браться за дерьмовую работу. Дважды за эти годы его едва не выгнали - один раз за то, что он, вопреки прямому приказу командира, отказался закрыть глаза на недостачу в городской казне, которую тот пытался списать на удобного чужака. И другой раз, когда в пьяной драке местных стражников он сломал руку сослуживцу, попытавшемуся в шутку отобрать у него старый полуторник как трофей. А так как он служил в этом сброде и не числился у них авторитетом, его избивали, воровали личные вещи, грозились расправой. Он получал наказания и штрафы, но к счастью его удобное положение не позволяло слететь с должности. Он всегда доводил любое порученное дело до конца, не требуя за это ничего сверх положенного жалования, а такие люди в приграничном городе, где всякий чиновник и стражник брал свою долю с любого решения и были готовы предать за монету, стоили дороже, чем цена случайного скандала. Тем более для руководящих людей, которым нужны такие послушные и доверенные лица. Именно эта безотказность, а не какое-то одно громкое дело, и стала тем, что со временем превратило безымянного наемника в человека, без которого местный суд уже не мог обходиться. Доверенных и достойных людей не было, а тут пусть и бывший, но старший инквизитор из Тормуса. Городской магистрат не большого города выносил приговоры быстро, но почти вслепую. У самого судьи не было ни доверенных людей, кроме самого Хенрика, ни времени на дознание, и решения принимались по тому, чьи показания звучали убедительнее или у кого находились настоящие улики. Хенрик же, оставаясь рядовым стражником, стал тем, кого магистрат не по должности, а по личной договоренности, за плату от судебных пошлин, начал негласно посылать вперед себя. Опросить свидетелей, обыскать место кражи, добиться признания у подозреваемого прежде, чем дело дойдет до разбирательства. Он делал это так же, как когда-то вел инквизиторский допрос. Долго, дотошно, без всякого сострадания к тому, что допрашиваемому может быть неловко или страшно и почти всегда возвращался с ответом, который магистрат затем просто озвучивал как собственное решение. Формально приговор всегда выносил суд и Хенрик не имел на это ни права, ни полномочий, но по факту исход дела был предрешен задолго до того, как стороны представали перед магистратом. Городская управа, со временем оформила эту негласную практику официально, закрепив за Хенриком должность городского инквизитора при трибунале, судьи чье слово решало исход дела. Именно эта репутация безотказного, неподкупного чье дознание суд ни разу не осмелился оспорить и привлекла окончательное внимание наблюдателя, годами следившего за его падением и новым восхождением.
Он поднимался медленно, но неуклонно, без покровителей, полагаясь лишь на дисциплину и холодную расчетливость, которых у него не отнял даже позор изгнания. К исходу этого пути он вновь занимал должность, пусть и не равную утраченной, теперь уже в чужой земле, среди людей, что знали не многое из присланных о нем документах и ценили за то, что видели своими глазами. Ему дали шанс на исправление и он доказал свою преданность. Он был все тем же судьей и членом инквизиции, следя за тем, что-бы люди не отрикались от Бога и не поклонялись язычеству. Он следил за порядком, приговаривал грабитилей и воров к наказанию, иногда даже к казни. Но то что он делает сейчас отличалось от старого ордена. Здесь он нужен был лишь как городской инквизитор и судья, а не священный воин с почетными заданиями. Но так или иначе, это лучше, чем спиться или стать рабом. Да и в жизни он более ничего не умел, кроме как быть священником, воином, палочом или судьей. Это было его целью всю жизнь и иного он попросту не умел. Да и к большему стремится не имело смысла, не пустят. Но он уже не на дне. Именно тогда наблюдатель, что следил за этим восхождением, решил, что испытание пройдено. Возможно позже Хенрик узнает, он был не единственным, кого проверяли подобным образом. Еще двое столь же преданных, столь же беспощадных к себе и другим служителей церкви были точно так же обрушены руками чужих слуг в разное время и в разных концах ультеры. Один, лишившись чина и имени, спился в течение нескольких лет и умер безвестным в канаве, так и не сделав ни шагу к тому, чтобы подняться заново. Другой, не выдержав позора, свел счеты с жизнью, не дожив и до года ссылки. Оба оказались недостойны не по силе и не по крепости веры, а потому, что падение оказалось для них концом, а не началом. Хенрик стал единственным, кто прошёл проверку до конца. Наблюдатель магистр, назвавшийся именем Кассий, впервые явился к нему открыто ночью, лично. Хенрик схватился за свой полуторник, когда в его комнате оказался не знакомый ему человек. Завязался разговор, в котором неизвестный многое поведал. Он не скрывал, что именно его слуги много лет назад разрушили жизнь Хенрика и уронили его на самое дно, не лишив привелегий служить, разве что. Он не просил за это прощения, а объяснил прямо, что именно такой человек и был ему нужен. Магистр не предложил ни спасения, ни милости. Он предложил выбор, сказал то что еще имело смысл. Продолжить служить настоящей справедливости или остаться тем, кем был, зная правду, но не имея сил ничего с ней сделать. Хенрик мало что понял из слов Кассия. Для него это казалось обсурдным бредом, но пока тот мялся магистр схватил его и выпустив длинные желтые клыки, осушил, а затем напоил собственной темной и густой кровью. Хенрик открыл глаза уже не человеком. Его убили и он восстал.
По старым тоннелям его привели в убежище без окон, скрытое где-то под городом. Кассий сидел напротив в полной темноте. Как выяснится позже, при дворе самого князя он занимал негласную, но весьма весомую должность и отвечал за безопасность клана в делах, что касались смертных, и в первую очередь церкви. Первые ночи новой не-жизни прошли в объяснениях. Кем стал Хенрик, что потерял и что приобрел взамен, чем голод внутри отличается от голода смертного тела. Кассий рассказал о клане, который сородичи зовут Ласомбра, и о том, что клан издревле стоял за плечом церкви, направляя ее десницу так, чтобы та служила не только Богу, в которого верили смертные, но и куда более древнему порядку, о котором те даже не подозревали. Он честно признал, что взял Хенрика к себе не из милосердия, а потому, что редко встречается материал столь точно откованный верой, дисциплиной.
Не-жизнь не подарила Хенрику ни покоя, ни ясности, по крайней мере не сразу. Первые ее ночи прошли не в философских беседах с сиром, а в животном ужасе. Заперевшись в углу убежища без окон, он бормотал сакруманские молитвы, покуда не осознал в полной мере, что молится существу, объявившему бы его порождением тьмы, а сам он теперь и есть эта тьма. Голод оказался куда безжалостнее, чем описывал ему Кассий. На четвертую ночь, оставшись без присмотра, Хенрик не удержал себя в переулках и убил случайного пьяного, оссушив его. Первое убийство, которое он не мог оправдать верой или приказом. Он не плакал над телом, но с той ночи навсегда запомнил вес чужой, ничем не оправданной смерти на собственной совести. Кассий, найдя его там, не утешал, он лишь показал, как избавиться от тела так, чтобы никто не связал пропажу возницы с чем либо необычным, и коротко заметил, что вой над содеянным это не то, что сородич может себе позволить. Сир обучал своего птенца силам крови, собственным дисциплинам, оттачивая на подчиненных доминирование и власть над тенью. Первые десятилетия давались тяжело. Годы, проведённые подле Кассия, изменили Хенрика, но не сломили то пламя, что когда-то толкало его резать без раздумий во имя веры. Искупления он больше не искал и прощения не ждал - только ясности. Теперь, служа Кассию и через него двору своего князя, он делал это осознанно и видел мир таким, каким видит его судья, а не проповедник, полным виновных, которых надлежит карать, но виновность эту взвешивал теперь сам, собственным холодным рассудком, не дожидаясь чужого приговора из-за закрытых дверей.
Среди сородичей он не искал ни расположения, ни власти. Вместо этого повторил ту же тактику, что однажды принесла ему имя в том малом городе. Делал одну и ту же работу методично и безотказно, покуда ее просто не начали доверять только ему. Сир использовал его для того же, для чего использовала его человеческая сторона, для грязных дел. Но и не только. Так, например, выслеживать неонатов, нарушавших маскарад по неосторожности или глупости, добивать последних из некогда грозных, а ныне жалких остатков охотничьих фракций, устранять смертных, узнавших об истинной природе вампиров слишком много. Эта репутация не была бесплатной. Однажды дознание против сородича, приближенного. Обернулось для Хенрика долгими десятилетиями скрытой вражды. Обвиненного казнили по добытому им признанию, но сородич, потерявший верного слугу, не интересовался тем, была ли вина установлена справедливо, его интересовало лишь то, чья рука приставила к его человеку безымянного дознавателя. Следующие полвека Хенрик старался без крайней необходимости не попадаться этому сородичу на глаза, не из страха, а из холодного расчета, что открытый конфликт с таким вампиром обойдется дороже, чем он сам готов был заплатить. Столкнулся он и с ценой собственной полезности иного рода. Таким же образом годы своего существования он проводил в качестве разведчика, коего отправляли в дальние ультерры или пограничные страны, ранее рассказав как вести себя на поклоне и в доменах чужих князей. Посещая отдаленные места он собирал не только информацию для князя, но и редкие книги. Посещал старые библиотеки, доступ к которым стал открыт ему только после обращения. Так или иначе теперь впереди целая вечность, пока его не убьют, а потому он тратил ее на чтение и даже созедание, которого не мог позволить себе при жизни. Спустя полвека нежизни он наконец овладел вампирской скоростью и силой, привык к ночному образу жизни, скрытному от губительного солнца. И к исходу второго столетия не-жизни он закрепил за собой ранг вампира и рубеж, к которому пришел не через озарение, а через две сотни лет одной и той же методичной, лишенной всякого героизма работы. Ломать, добывать признание, доводить дело до конца, каким бы неприятным оно ни было. За все это время он ни разу не создал собственного потомка и ни разу не позволил себе снова ту привязанность, что дважды уже стоила ему потери.
Шли годы. Нет.. Десятилетия. Хенрик наблюдал, как рушился храм, которому он когда-то служил, как один за другим уходили в землю люди, которых он знал, наставники, товарищи, само его прошлое. Сам он не менялся. Он убивал за чужие амбиции, за чужие споры, за чужие тайны. Клинок в чужих руках, отныне и навсегда. Но время, проведённое подле сира, подходило к концу. Внутренние распри при дворе, глухая борьба за ухо стареющего князя, все явственнее говорили о не большой нестабильности домена, а "услуги" инквизитора на этой земле были уже не так нужны. Да и взгляд самого Кассия день ото дня становился темнее и рассеяннее - верный знак того, что даже старейшины клана не свободны от той тьмы, которой служат. Именно Кассий и настоял на том, чтобы двор отправил его верного слугу прочь из домена, на неосвоенную землю, куда еще не дотянулась их цепкая рука. Но теперь дотянется. Хенрик покидал Дартад, где каждый камень помнил его как орудие чужой воли. Империя больше не была для него ни домом, ни тюрьмой, лишь местом, где начался долгий путь от слепой веры к пониманию. И даже Кассий, отпустив его, более не искал встречи со своим творением, то ли из странной для сородича милости, то ли оттого, что сам магистр устал держать подле себя живое напоминание о собственных прежних играх с церковью. Отныне Хенрик служил лишь отданному приказу - отправится на Предел не просто карателем, а разведчиком. Разведать о происходящем на землях, найти сородичей и в идеале пресекать нарушение маскарада, на ещё не поделённой земле. Он принял задачу с облегчением. У него была цель. С выбором корабля Хенрик не колебался. Слухи о Пределе, землю за морем о которой ему и сказали, давно ходили по ушам сородичей. Не поделенная земля, где нет установленного порядка, есть простор для того, чтобы вершить правосудие по-своему, во имя не только Бога, а и во имя своего холодного понимания. Он ушел, держа в голове лишь то немногое, что вынес из наказа своего князя. Взойдя на борт корабля, отплывающего от дартадских берегов в сторону земель за морем, Хенрик в последний раз обернулся на исчезающую в тумане линию побережья. Туда, где остался родной собор и могилы верных товарищей. Но клинок был при нём, и тьма теперь охотно ложилась вдоль его лезвия, как старый, верный союзник.
Так началась жизнь Хенрика - без фамилии, что связывала бы его с миром за стенами обители. Больше от прежней жизни ему не досталось ничего, и монахи, воспитывавшие сирот при обители, не видели в этом трагедии ибо в Империи трагедией была не безымянность, а отступление от Закона и веры. Спустя несколько лет жизни в приюте, в возрасте восьми лет, он был отобран и перевезён в другой храм, где проходило рекрутирование учеников в состав святой инквизиции, где из него вырастит верный солдат внутренней армии, а не простой духовник. Обитель жил сурово, но не бедно. День делился на молитву, труд и молчание, на которых Восточная церковь взращивала верных слуг. Хенрик заучивал наизусть отрывки из священной книги раньше, чем научился держать ложку, и еще раньше он уже знал, что грех - это то, что причиняет боль человеку и государству, а бороться с грехом единственное дело, достойное жизни. Хенрик был послушным, не нарушал запреты и правила, не показывал себя с худшей стороны. Старался держатся малозаметным и часто прятался от духовников вне времени молитвы, что-бы просто не попадатся никому на глаза. За что несколько раз получал порку. Как и немногие другие. Следовательно, был удачно отобран и занесён в список на дальнейшее поступление.
Настоящее обучение началось не в Сургусе, а в мрачных, полуразрушенных стенах Тормуса - старого города ультерры Империум, что некогда служил главным убежищем давно искоренённой секты Мессорема, а ныне превращён в один из закрытых учебных дворов Инквизиции. Хенрик, как и десятки других отобранных сирот, в течении нескольких лет учили не только Писанию, но и клинку, ядам, слежке, умению молчать под пыткой и умению её проводить, это если кратко. Как любому инвизитору тех лет, ему было положено знать древний Дартадский - Сакруманский, на коем написаны чуть-ли не все документы и молитвы. Сложный язык, который требывал почти год ежедневной практики с учителями, он довольно ритмичный и грубый. Учили распознавать ересь и склонных к ней людей по мельчайшим признакам, различать колдовскую порчу и обычную болезнь, вычислять тайных язычников среди почтенных горожан. Вести себя строго и величественно, что-бы люди сами рассказывали все с доверием. Каждому адепту инквизитору пологался наставник и учитель, что будут обучать адепта мелким деталям. Наставником Хенрика же стал старый архиинквизитор Гаврелиан. Ветеран различных походов и бывший городской судья. Строгий и грубый, но праведный человек, что научил своего ученика грязному фехтованию и многим другим мелким уловкам, которые могли бы позволить победить в схватке. Владение клинками, дробящими и щитами. Стрелковыми и метательным, как положено тому, кто должен будет убивать за правду и за закон, даже если противник вооружен и опасен. Первые годы службы прошли в мелких делах - облавы на контрабандистов сомнительных зелий, аресты лже-ворожей, чьи заговоры пугали суеверных крестьян сильнее, чем настоящая магия. Но чем старше становился Хенрик, тем серьёзнее делались поручения. В двадцать его отправили в горы Урвани, на священную миссию, где под предлогом старого обычая проводились, как донесли, тайные обряды почитания забытых божеств. Хотя, были ли те божества вовсе? Отряд, в котором шёл Хенрик, сжёг небольшой лагерь на дальнем склоне, вырезав всех, кто не успел бежать, стариков, женщин, детей, чья вина заключалась в том, что они хранили богомерзкие обереги и поклонялись лже-богам, проводили языческие обряды подальше от городских улиц, но даже здесь святая инквизиция нашла их. Хенрик не колебался в своих действиях. Он верил искренне, с той прямотой, что свойственна людям, никогда не знавшим иной опоры, кроме веры и службы. Что каждый удар его клинка был актом милосердия.
Так продолжалось год за годом. Он стал одним из самых надёжных исполнителей воли ордена инквизиции, он делал то, что нужно делать и никогда не колебался. Он был клинком в чужих руках и праведником в глазах людей. Он ни разу не спросил Гаврелиана, своего наставника, откуда берутся приказы, которые тот передавал им из третьих рук, и ни разу не усомнился, что где-то наверху сидит некто, чья мудрость и святость дают право решать, кому жить, а кому гореть. Сомнение пришло не сразу и не громко. И вот юноше двадцать один. Он бледен, покрыт шрамами от перенесенной болезни, но не худ и не слаб. Хорошо слышал и видел. Всё что нужно настоящему инквизитору. Но начиная с двадцати двух лет Хенрик стал замечать странности в задачах, что ставили архиинквизиторы. Приказы приходили без объяснений даже там, где раньше сопровождались хотя бы формальным разбирательством и допросом, а жертвы порой оказывались вовсе не еретиками, а неудобными свидетелями чужих сделок или чего хуже, наследниками, чья смерть развязывала руки более удачливым родственникам. Он гнал эти мысли прочь, повторяя себе, что не ему, орудию, судить о замыслах судьи. Но с каждым днем сомнение подбиралось всё ближе, ему хотелось узнать больше, но заточенная с малых лет верность не позволяла даже заикнуться..
Спустя годы Хенрик поднялся по иерархии. Стал достойным старшим инквизитором и сам проводил уроки фехтования для молодняка, в котором видел самого себя - таким же безымянным, таким же жаждущим заслужить право носить фамилию. К двадцати шести годам он был на хорошем счету, ведь пятнадцать лет беспорочной службы, ни единого пятна в личном деле, доверие старших чинов. Он всерьез рассчитывал в скором времени получить под свое начало собственный десяток и, быть может, наконец получить фамилию, ту самую награду, которую церковь жаловала сиротам, доказавшим свою верность. Крах пришёл не с той стороны, откуда Хенрик ждал удара. Не от завистников, а из за спин людей, которых он никогда не считал достойными внимания. При дворе и при ордене давно вились слуги, писцы, тюремные надзиратели - низшие, безымянные людишки, на которых никто не обращал внимания. Иные из них давно служили не тем господам, которым числились присягнувшими. По чьемуто тихому слову один из писцов подменил протокол допроса, приписав Хенрику показания, которых тот не снимал. Другой, тюремный надзиратель, случайно упустил осужденного еретика в ночь перед казнью, ровно в ту ночь, когда службу нес Хенрик. Третий при трибунале, вовремя нашёл письмо, будто бы показывающее старшего инквизитора в тайной переписке с семьёй казненного еретика. По отдельности каждая из этих мелочей была пустяком. Но собранные вместе они превратились в приговор. Трибунал не стал утруждать себя долгим разбирательством, слишком уж складно ложились улики одна к другой.
Хенрика лишили чина, вырвали пряжку старшего инквизитора у него на глазах и, вместо петли или костра - этой чести ему все же не оказали, отправили с глаз долой рядовым тюремным стражником в дальний горный гарнизон Урвани, туда, где он когда-то сжег язычников. Пятнадцать лет службы, пятнадцать лет крови, пролитой во имя веры, обернулись позорной ссылкой без чина. Даже Гаврелиан, его наставник, лишь отвел глаза при последнем разговоре и посоветовал не искать справедливости, ведь сверху решили, и решение уже не отменить. Хенрик так и не узнал, чьей рукой была подстроена его гибель как инквизитора. Не узнал он и того, что за всем этим стоял вовсе не завистливый соперник и не оскорбленный архиинквизитор, а неприметный наблюдатель, что годами присматривался к нему из тени чужих силуэтов и что низшие слуги, разрушившие его карьеру, давно принадлежали не церкви, а совсем другому хозяину. Для того наблюдателя обрушенная судьба была не местью и не случайностью. Это было испытание, старое, как молитвы в священных книгах. Столкнуть достойного на самое дно и посмотреть, останется ли в нем хоть что-то, кроме гордости смертного, которую легко сломать одним поражением. Хенрик не сломался. Он не цеплялся за прежнее имя и не искал способа доказать невиновность тем, кто уже вынес приговор. Он ушел сам и покинул гарнизон Урвани, сменил регион, добрался до не столь далекого Рейнгарда, где мало кто будет спрашивать о прошлом человека, готового работать за гроши и рисковать головой. Он начал с самого низа. Наймитом при местном отряде церковной стражи, затем рядовым дознавателем в захолустном городе, где даже архиинквизиторы редко уделяли визитом. К счастью его навыки и заработанный опыт нравились управляющим пешкам. Он не хвастал прежним чином и не жаловался на судьбу, он просто работал послушно, как привык, вбивая себе в голову одно - взять судьбу зубами.
Прошло почти десятилетие, прежде чем имя Хенрика вновь стало значить что-то за пределами приграничного захолустья и путь этот был долгим и тяжелым. Первые годы в новом городе он ничем не выделялся среди десятков таких же безымянных наемных клинков при местной страже. Его использовали для самой грязной и опасной работы, смешивали с дерьмом не допуская до чего-то достойнного, тот был вынужден пусть то конвоировать должников через неспокойные тракты, стоять на карауле у камеры приговоренных, выбивать признания из тех, с кем не хотели возиться судейские чином повыше. Вообщем, браться за дерьмовую работу. Дважды за эти годы его едва не выгнали - один раз за то, что он, вопреки прямому приказу командира, отказался закрыть глаза на недостачу в городской казне, которую тот пытался списать на удобного чужака. И другой раз, когда в пьяной драке местных стражников он сломал руку сослуживцу, попытавшемуся в шутку отобрать у него старый полуторник как трофей. А так как он служил в этом сброде и не числился у них авторитетом, его избивали, воровали личные вещи, грозились расправой. Он получал наказания и штрафы, но к счастью его удобное положение не позволяло слететь с должности. Он всегда доводил любое порученное дело до конца, не требуя за это ничего сверх положенного жалования, а такие люди в приграничном городе, где всякий чиновник и стражник брал свою долю с любого решения и были готовы предать за монету, стоили дороже, чем цена случайного скандала. Тем более для руководящих людей, которым нужны такие послушные и доверенные лица. Именно эта безотказность, а не какое-то одно громкое дело, и стала тем, что со временем превратило безымянного наемника в человека, без которого местный суд уже не мог обходиться. Доверенных и достойных людей не было, а тут пусть и бывший, но старший инквизитор из Тормуса. Городской магистрат не большого города выносил приговоры быстро, но почти вслепую. У самого судьи не было ни доверенных людей, кроме самого Хенрика, ни времени на дознание, и решения принимались по тому, чьи показания звучали убедительнее или у кого находились настоящие улики. Хенрик же, оставаясь рядовым стражником, стал тем, кого магистрат не по должности, а по личной договоренности, за плату от судебных пошлин, начал негласно посылать вперед себя. Опросить свидетелей, обыскать место кражи, добиться признания у подозреваемого прежде, чем дело дойдет до разбирательства. Он делал это так же, как когда-то вел инквизиторский допрос. Долго, дотошно, без всякого сострадания к тому, что допрашиваемому может быть неловко или страшно и почти всегда возвращался с ответом, который магистрат затем просто озвучивал как собственное решение. Формально приговор всегда выносил суд и Хенрик не имел на это ни права, ни полномочий, но по факту исход дела был предрешен задолго до того, как стороны представали перед магистратом. Городская управа, со временем оформила эту негласную практику официально, закрепив за Хенриком должность городского инквизитора при трибунале, судьи чье слово решало исход дела. Именно эта репутация безотказного, неподкупного чье дознание суд ни разу не осмелился оспорить и привлекла окончательное внимание наблюдателя, годами следившего за его падением и новым восхождением.
Он поднимался медленно, но неуклонно, без покровителей, полагаясь лишь на дисциплину и холодную расчетливость, которых у него не отнял даже позор изгнания. К исходу этого пути он вновь занимал должность, пусть и не равную утраченной, теперь уже в чужой земле, среди людей, что знали не многое из присланных о нем документах и ценили за то, что видели своими глазами. Ему дали шанс на исправление и он доказал свою преданность. Он был все тем же судьей и членом инквизиции, следя за тем, что-бы люди не отрикались от Бога и не поклонялись язычеству. Он следил за порядком, приговаривал грабитилей и воров к наказанию, иногда даже к казни. Но то что он делает сейчас отличалось от старого ордена. Здесь он нужен был лишь как городской инквизитор и судья, а не священный воин с почетными заданиями. Но так или иначе, это лучше, чем спиться или стать рабом. Да и в жизни он более ничего не умел, кроме как быть священником, воином, палочом или судьей. Это было его целью всю жизнь и иного он попросту не умел. Да и к большему стремится не имело смысла, не пустят. Но он уже не на дне. Именно тогда наблюдатель, что следил за этим восхождением, решил, что испытание пройдено. Возможно позже Хенрик узнает, он был не единственным, кого проверяли подобным образом. Еще двое столь же преданных, столь же беспощадных к себе и другим служителей церкви были точно так же обрушены руками чужих слуг в разное время и в разных концах ультеры. Один, лишившись чина и имени, спился в течение нескольких лет и умер безвестным в канаве, так и не сделав ни шагу к тому, чтобы подняться заново. Другой, не выдержав позора, свел счеты с жизнью, не дожив и до года ссылки. Оба оказались недостойны не по силе и не по крепости веры, а потому, что падение оказалось для них концом, а не началом. Хенрик стал единственным, кто прошёл проверку до конца. Наблюдатель магистр, назвавшийся именем Кассий, впервые явился к нему открыто ночью, лично. Хенрик схватился за свой полуторник, когда в его комнате оказался не знакомый ему человек. Завязался разговор, в котором неизвестный многое поведал. Он не скрывал, что именно его слуги много лет назад разрушили жизнь Хенрика и уронили его на самое дно, не лишив привелегий служить, разве что. Он не просил за это прощения, а объяснил прямо, что именно такой человек и был ему нужен. Магистр не предложил ни спасения, ни милости. Он предложил выбор, сказал то что еще имело смысл. Продолжить служить настоящей справедливости или остаться тем, кем был, зная правду, но не имея сил ничего с ней сделать. Хенрик мало что понял из слов Кассия. Для него это казалось обсурдным бредом, но пока тот мялся магистр схватил его и выпустив длинные желтые клыки, осушил, а затем напоил собственной темной и густой кровью. Хенрик открыл глаза уже не человеком. Его убили и он восстал.
По старым тоннелям его привели в убежище без окон, скрытое где-то под городом. Кассий сидел напротив в полной темноте. Как выяснится позже, при дворе самого князя он занимал негласную, но весьма весомую должность и отвечал за безопасность клана в делах, что касались смертных, и в первую очередь церкви. Первые ночи новой не-жизни прошли в объяснениях. Кем стал Хенрик, что потерял и что приобрел взамен, чем голод внутри отличается от голода смертного тела. Кассий рассказал о клане, который сородичи зовут Ласомбра, и о том, что клан издревле стоял за плечом церкви, направляя ее десницу так, чтобы та служила не только Богу, в которого верили смертные, но и куда более древнему порядку, о котором те даже не подозревали. Он честно признал, что взял Хенрика к себе не из милосердия, а потому, что редко встречается материал столь точно откованный верой, дисциплиной.
Не-жизнь не подарила Хенрику ни покоя, ни ясности, по крайней мере не сразу. Первые ее ночи прошли не в философских беседах с сиром, а в животном ужасе. Заперевшись в углу убежища без окон, он бормотал сакруманские молитвы, покуда не осознал в полной мере, что молится существу, объявившему бы его порождением тьмы, а сам он теперь и есть эта тьма. Голод оказался куда безжалостнее, чем описывал ему Кассий. На четвертую ночь, оставшись без присмотра, Хенрик не удержал себя в переулках и убил случайного пьяного, оссушив его. Первое убийство, которое он не мог оправдать верой или приказом. Он не плакал над телом, но с той ночи навсегда запомнил вес чужой, ничем не оправданной смерти на собственной совести. Кассий, найдя его там, не утешал, он лишь показал, как избавиться от тела так, чтобы никто не связал пропажу возницы с чем либо необычным, и коротко заметил, что вой над содеянным это не то, что сородич может себе позволить. Сир обучал своего птенца силам крови, собственным дисциплинам, оттачивая на подчиненных доминирование и власть над тенью. Первые десятилетия давались тяжело. Годы, проведённые подле Кассия, изменили Хенрика, но не сломили то пламя, что когда-то толкало его резать без раздумий во имя веры. Искупления он больше не искал и прощения не ждал - только ясности. Теперь, служа Кассию и через него двору своего князя, он делал это осознанно и видел мир таким, каким видит его судья, а не проповедник, полным виновных, которых надлежит карать, но виновность эту взвешивал теперь сам, собственным холодным рассудком, не дожидаясь чужого приговора из-за закрытых дверей.
Среди сородичей он не искал ни расположения, ни власти. Вместо этого повторил ту же тактику, что однажды принесла ему имя в том малом городе. Делал одну и ту же работу методично и безотказно, покуда ее просто не начали доверять только ему. Сир использовал его для того же, для чего использовала его человеческая сторона, для грязных дел. Но и не только. Так, например, выслеживать неонатов, нарушавших маскарад по неосторожности или глупости, добивать последних из некогда грозных, а ныне жалких остатков охотничьих фракций, устранять смертных, узнавших об истинной природе вампиров слишком много. Эта репутация не была бесплатной. Однажды дознание против сородича, приближенного. Обернулось для Хенрика долгими десятилетиями скрытой вражды. Обвиненного казнили по добытому им признанию, но сородич, потерявший верного слугу, не интересовался тем, была ли вина установлена справедливо, его интересовало лишь то, чья рука приставила к его человеку безымянного дознавателя. Следующие полвека Хенрик старался без крайней необходимости не попадаться этому сородичу на глаза, не из страха, а из холодного расчета, что открытый конфликт с таким вампиром обойдется дороже, чем он сам готов был заплатить. Столкнулся он и с ценой собственной полезности иного рода. Таким же образом годы своего существования он проводил в качестве разведчика, коего отправляли в дальние ультерры или пограничные страны, ранее рассказав как вести себя на поклоне и в доменах чужих князей. Посещая отдаленные места он собирал не только информацию для князя, но и редкие книги. Посещал старые библиотеки, доступ к которым стал открыт ему только после обращения. Так или иначе теперь впереди целая вечность, пока его не убьют, а потому он тратил ее на чтение и даже созедание, которого не мог позволить себе при жизни. Спустя полвека нежизни он наконец овладел вампирской скоростью и силой, привык к ночному образу жизни, скрытному от губительного солнца. И к исходу второго столетия не-жизни он закрепил за собой ранг вампира и рубеж, к которому пришел не через озарение, а через две сотни лет одной и той же методичной, лишенной всякого героизма работы. Ломать, добывать признание, доводить дело до конца, каким бы неприятным оно ни было. За все это время он ни разу не создал собственного потомка и ни разу не позволил себе снова ту привязанность, что дважды уже стоила ему потери.
Шли годы. Нет.. Десятилетия. Хенрик наблюдал, как рушился храм, которому он когда-то служил, как один за другим уходили в землю люди, которых он знал, наставники, товарищи, само его прошлое. Сам он не менялся. Он убивал за чужие амбиции, за чужие споры, за чужие тайны. Клинок в чужих руках, отныне и навсегда. Но время, проведённое подле сира, подходило к концу. Внутренние распри при дворе, глухая борьба за ухо стареющего князя, все явственнее говорили о не большой нестабильности домена, а "услуги" инквизитора на этой земле были уже не так нужны. Да и взгляд самого Кассия день ото дня становился темнее и рассеяннее - верный знак того, что даже старейшины клана не свободны от той тьмы, которой служат. Именно Кассий и настоял на том, чтобы двор отправил его верного слугу прочь из домена, на неосвоенную землю, куда еще не дотянулась их цепкая рука. Но теперь дотянется. Хенрик покидал Дартад, где каждый камень помнил его как орудие чужой воли. Империя больше не была для него ни домом, ни тюрьмой, лишь местом, где начался долгий путь от слепой веры к пониманию. И даже Кассий, отпустив его, более не искал встречи со своим творением, то ли из странной для сородича милости, то ли оттого, что сам магистр устал держать подле себя живое напоминание о собственных прежних играх с церковью. Отныне Хенрик служил лишь отданному приказу - отправится на Предел не просто карателем, а разведчиком. Разведать о происходящем на землях, найти сородичей и в идеале пресекать нарушение маскарада, на ещё не поделённой земле. Он принял задачу с облегчением. У него была цель. С выбором корабля Хенрик не колебался. Слухи о Пределе, землю за морем о которой ему и сказали, давно ходили по ушам сородичей. Не поделенная земля, где нет установленного порядка, есть простор для того, чтобы вершить правосудие по-своему, во имя не только Бога, а и во имя своего холодного понимания. Он ушел, держа в голове лишь то немногое, что вынес из наказа своего князя. Взойдя на борт корабля, отплывающего от дартадских берегов в сторону земель за морем, Хенрик в последний раз обернулся на исчезающую в тумане линию побережья. Туда, где остался родной собор и могилы верных товарищей. Но клинок был при нём, и тьма теперь охотно ложилась вдоль его лезвия, как старый, верный союзник.
I - Имя: Хенрик
II - Раса: Человек
III - Возраст: 37 на момент обращения. Хронологически - Больше 250
IV - Характер: Холодный, дисциплинированный, беспощадный к чужим и собственным слабостям. До сих пор фанатично предан своей вере. Рассудительный. Предпочитает манипулировать смертными. Видит мир таким, каким его видит судья, а не проповедник - полным лжи и виновных, которых надлежит карать.
V - Сильные стороны: Десятки лет ломал чужие воли.
Пренадлежит клану Ласомбра
Владеет: "Власть над Тенью" и "Доминирование" ранга вампир.
Аспект изначальный.
VI - Слабые стороны: Долгая не-жизнь забрала всю эмпатию, что была присуща священнослужителю. Склонен к насилию.
VII - Привычки: Пристально смотрит в глаза собеседника.
VIII - Внешний вид: Худощавый мужчина среднего роста с прямой, почти неестественно жёсткой осанкой, оставшейся от многолетней армейской выправки инквизиции. Кожа бледная, туго обтягивающая скулы на теле. Полосы старых шрамов, память о годах службы.
IX - Желание, цель: Утвердится на землях Предела.
X - Мораль - 6 | Отчужденный. Поколение - 7
II - Раса: Человек
III - Возраст: 37 на момент обращения. Хронологически - Больше 250
IV - Характер: Холодный, дисциплинированный, беспощадный к чужим и собственным слабостям. До сих пор фанатично предан своей вере. Рассудительный. Предпочитает манипулировать смертными. Видит мир таким, каким его видит судья, а не проповедник - полным лжи и виновных, которых надлежит карать.
V - Сильные стороны: Десятки лет ломал чужие воли.
Пренадлежит клану Ласомбра
Владеет: "Власть над Тенью" и "Доминирование" ранга вампир.
Аспект изначальный.
VI - Слабые стороны: Долгая не-жизнь забрала всю эмпатию, что была присуща священнослужителю. Склонен к насилию.
VII - Привычки: Пристально смотрит в глаза собеседника.
VIII - Внешний вид: Худощавый мужчина среднего роста с прямой, почти неестественно жёсткой осанкой, оставшейся от многолетней армейской выправки инквизиции. Кожа бледная, туго обтягивающая скулы на теле. Полосы старых шрамов, память о годах службы.
IX - Желание, цель: Утвердится на землях Предела.
X - Мораль - 6 | Отчужденный. Поколение - 7
Последнее редактирование:
